Мама обо всем этом знала, но мы обе решили, что отцу говорить пока рано. Ему наверняка потребовалось бы немало времени, чтобы все осознать, — подобное понимание не приходит за одну ночь. Она хотела сказать ему, что я гей, но это бы означало соврать. Я не была геем, я была женщиной, которой нравились мужчины точно так же, как и моим сестрам. У меня были не те гениталии, не те гормоны. Мне это представлялось некой болезнью, физическим недостатком; просто мои половые органы имели неправильную форму и неправильно функционировали — никакой разницы с диабетом, гипертиреозом или любым другим заболеванием, вызванным нарушением выработки ферментов или гормонов.
В конце концов она так ничего ему и не сказала, решив, что я сделаю это сама в подходящий момент.
Естественно, подходящий момент так и не наступил, пока не стало слишком поздно. Я начала ходить в клинику для транссексуалов, а затем стала жить как женщина. В Лондоне это было относительно просто, особенно в модных кругах, в которых я вращалась. Сперва все шло хорошо — не считая наших отношений с Дереком, которые складывались не лучшим образом. В отличие от него я не была геем, и, как бы он меня ни любил, он не искал себе партнершу на всю жизнь.
Я ушла из его квартиры и перебралась в другую вместе с подругами по колледжу.
В свой двадцать первый день рождения, все еще пьяная после бурных выходных, я оказалась в поезде, везшем меня к родителям. Дом наш находился возле станции, в пути я заснула и, похоже, вообще не представляла, что, собственно, делаю. В первой половине дня отец должен был работать — вот только он уже месяц не работал из-за депрессии, о чем мама мне не говорила. Повернув ключ в замке, я вошла в гостиную, ожидая, что мама встретит меня с чашкой чая и праздничным пирогом, который наверняка приготовила, хотя и не ожидала моего приезда. Но ее не оказалось дома. Только он. Оторвавшись от новостного канала, он увидел в гостиной меня, по сути свою третью дочь, хотя тогда я была еще Эдвардом, — к тому же в короткой юбке и в туфлях на каблуках. Он окинул меня взглядом, раскрыв рот. Меня словно окатило ледяной водой, я не нашла ничего лучшего, чем сказать: «Привет, папа».
С яростным ревом он вскочил с дивана и бросился на меня. Я выбежала из дома и понеслась к станции, боясь, что он погонится за мной и ударит по голове чем-нибудь тяжелым. Но когда в конце улицы я оглянулась, его нигде не было видно.
Уже из Лондона я позвонила маме, которая вернулась с работы и нашла отца. Она заверила меня, что с ним все в порядке, но, естественно, она соврала. Мама пыталась защитить меня от дурных вестей, но неделю спустя он повесился. Конечно, виной тому была не только я, по крайней мере так утверждала мама. Возможно, она просто жалела меня.
На похороны она попросила одеться «поприличнее», чем сильно меня обидела. Я остро переживала потерю отца, которого очень любила. И еще меня больно укололо то, что мама всегда лгала, одобряя мое истинное «я». Сестры к тому времени от меня отвернулись, хотя тоже всё знали, обе гостили в Лондоне и видели меня настоящую. Я надела на похороны брючный костюм и сделала мужскую прическу. То не был мой обычный вид, лишь компромисс, но они все равно не сочли его таковым.
Сестры со мной больше не разговаривали, и с мамой я с тех пор почти не общалась. Получив свою долю наследства, я отложила деньги на покупку дома неподалеку от того места, где все мы выросли. Хотелось быть поближе к могиле отца — все могло сложиться иначе, если бы он рос на поколение позже, — и рядом с мамой, которая теперь болела и за ней некому было ухаживать. Мне хотелось ей помочь, но после всего случившегося вместе нам было невыносимо.
Мне казалось, что я постепенно прихожу в себя, что наконец появляется просвет в жизни, но пришло письмо из НСЗ, где говорилось, что они больше не рассматривают вопрос выделения средств на мою операцию, поскольку, по их сведениям, у меня имеются личные финансы. Естественно, никаких денег у меня не было — я купила на них дом. Я выставила дом на продажу, но к тому времени у него обвалился фундамент, и покупателей не нашлось. Я просила о помощи старшую сестру, но она бросила трубку, а когда я приехала к ней, не открыла дверь, хотя ее машина стояла на дорожке и я слышала голоса играющих на заднем дворе детей.
Я не понимала, насколько прост выход, пока мне его не показали. Нужно лишь пойти домой и закрыть дверь. У других все сложнее — им приходится что-то планировать, выстраивать цепочку действий. Я справилась с самым сложным сама. Хватило лишь небольшого толчка, тихого шепота, и я поняла, что это проще простого — перестать существовать.
Я вошла в свой дом, закрыла дверь и стала ждать, когда черная туча полностью закроет солнце.
— Выпейте, — сказал он.
Я открыла рот и потянулась к чашке — нет, к стакану, но тот, оставаясь в его руке, ударялся о мою нижнюю губу и зубы.
— Я держу, — сказал он. — Пейте.
