– Хочу. Но ответ – нет. Я не полечу. Я не переживу полет, и у меня есть в Кливленде незаконченные дела.
– Ты тоже можешь быть счастливым! Забудь о своих целях и стратегиях, забудь о Розариуме, продай все к черту и просто будь счастливым!
– Ты не понимаешь… – с едва уловимой иронией отвечает Перриш.
– Так объясни мне, – прошу я.
– Ты правда хочешь послушать?
– Да! – я поднимаю голову, глядя в непроницаемое лицо Рэнделла. Он убирает руку с моих волос, и откинувшись на сидении, подносит к губам сигарету, чиркнув зажигалкой.
– Знаешь, иногда она не заходила ко мне неделями… Моя мать. И в эти дни я чувствовал… Я ничего не чувствовал, на самом деле. Я словно исчезал, меня не было, а потом она заходила, и я появлялся. Меня это пугало до чертиков. Мое существование словно было связано с присутствием матери, зависело от нее. Я не хотел исчезать, никто не хочет, пока абсолютно не теряет разум. И тогда я начал фантазировать, читать, много думать. Я просил у нее разные вещи. Сначала игрушки. Потом, книги. Все это являлось частью моей реальности, и когда я смотрел на книгу, которую прочитал, то вспоминал, как каждая строчка проходила через мое сознание, и это помогало мне выжить. Так, кирпичик за кирпичиком, я учился строить свою реальность, с целью сохранить себя в этом мире. Даже безумием можно управлять, если подключить разум. Любая мысленная схема требует усиленной работы мозга, а когда мозг работает – он сражается со страхами и фобиями. Однажды, когда мне было лет пять или шесть, Корнелия подарила книгу с яркими картинками. На обложке был изображен грифон. Согласно греческой мифологии, он олицетворял проницательное и бдительное могущество. Мое детское воображение зацепилось за этот образ, сохранив его в памяти, как часть фундамента моей реальности. Годы спустя я перенес его на свою спину. Не полностью, а только верхнюю часть. Этот случай наглядно показывает, как устроен мой мир. Он ежесекундно требует доказательств своего существования. Я никогда не буду тем, кто тебе нужен, Лиса. И знаешь почему? Я даже не уверен, что существую, что дышу, двигаюсь, говорю, смотрю на тебя. Я моделирую собственную реальность, расширяя границы, но стоит мне закрыть глаза, я снова оказываюсь там. В комнате, закрытой на замок с обратной стороны, и живу ожиданиями, когда за ней послышатся шаги моей матери.
– Рэнделл, – мои глаза против воли заполняются слезами.
– Не надо, не плачь. Я этого не стою. И если ты действительно что-то чувствуешь ко мне, несмотря на все, что я с тобой сделал, пообещай, что никогда не вспомнишь обо мне и будешь жить, не оглядываясь назад.
– Я буду тебя ждать, – выдыхаю я.
– Глупая… Какая, все-таки, ты глупая, – мягко отвечает Перриш, позволяя мне увидеть оттенок нежности в своих непостижимых глазах.
– Ладно хоть не дура, – улыбаясь сквозь слезы, тихо говорю я.
– Мне нравится в тебе то, чего ты стыдишься больше всего. Я завидую тебе, Лиса. Ты настоящая, ты совершаешь ошибки, падаешь, поднимаешься и идешь дальше. Ты способна меняться, плакать, смеяться.
– Если этот день настанет, ты знаешь, где нас найти, – шепчу я.
– Я не верю в чудеса, Лиса. Жизнь наглядно дала нам понять, что их не существует.
– А как же выбор, Рэнделл?
– Мы его уже сделали, Лиса.
– Ты снова пытаешься манипулировать мной, Рэнделл? Признайся хотя бы сейчас, что ты никогда не давал мне никакого выбора. Было только твое желание и твоя воля.
– Да. Но это еще не все.
– Нет?
Реджина
Кто-то скажет, что ад существует только в нашем воображении. И мы носим его в себе, как напоминание о совершенных грехах. Он является отражением нашей совести, и мы способны облегчить тяжкую ношу, если на другую чашу весов поставим правильные дела и поступки. И первые дни, проведенные в настоящем раю, находящемся не на небесных кущах, а на земле, я провела в размышлениях о том, как буду жить дальше, чтобы не испытывать больше мучительной тяжести на своих плечах. Моя душа болела и металась, ища правильный выход, в надежде увидеть цель и смысл, пытаясь разглядеть ориентир, которого стоит держаться, чтобы снова не оступиться.
