«Шофер привез нас прямо в расположение полка. На шум машины из дверей здания, похожего на школу, вышли несколько девушек. Какие! — с завистью подумалось мне. В ладно пригнанных гимнастерках, бравые, все такие симпатичные и очень молоденькие. Мы невольно глянули друг на друга — ну и жалкий же вид! Наши темно-синие аэрофлотовские шинели за дорогу измялись, сами уставшие, посеревшие, словно запыленные. Из оцепенения вывела нас Бершанская. Подошла, обняла всех троих — с Тасей Фокиной она работала перед войной, меня помнила по авиашколе.
— Ну, давайте в столовую, позавтракаем…
За столом, пока Евдокия Давыдовна расспрашивала Люду Масленникову о ее специальности, я уставилась на испачканную, в пятнах скатерть и неожиданно для самой себя бестактно спросила:
— А почему скатерти такие грязные?
Девчата недоумевающе и с осуждением посмотрели на меня.
— Так ведь Новый год встречали! Хорошие вести из Сталинграда, было за что выпить… — улыбнулась в ответ Евдокия Давыдовна.
А мы-то! Мы так стремились на фронт, так радовались долгожданному приказу, что в суматохе отъезда совсем забыли про Новый год. И соседи в вагоне — никто не вспомнил…»
Клопкову направили в эскадрилью Никулиной.
Помню Люсю в первые ее дни на фронте. Очень застенчивая и абсолютно не умеющая постоять за себя даже в мелочах, она выглядела нескладно и смешно в доставшейся ей форме. В стареньком, выгоревшем, в масляных пятнах просторном комбинезоне, наша Люся не могла быстро передвигаться — ноги путались в многочисленных складках. Гимнастерка непривычного мышиного цвета в отличие от зеленых и малиновые сапоги из свиной кожи доставили Люсе немало огорчений. Но спорить или просить чего-то для себя она не умела. Так и носила свои необычайные по колориту сапоги до конца войны — прочности они оказались сказочной… Но самое главное огорчение — первые полтора месяца Клопкова оставалась безлошадной.
Шло наступление, полк чуть не ежедневно перебазировался, летчицы и штурманы на новые точки перелетали на своих самолетах, а Клопкова переезжала вместе с наземным составом на грузовике. Здесь впервые увидела она воочию, во что превращали родную землю фашисты. При перебазировании в поселок Книга (а он недалеко от Ставрополя) Люся упросила командира батальона разрешить ей ночевку в Ставрополе.
— У меня мама там, а что с ней? Жива ли? Ничего не знаю. Как пережила оккупацию?
В город въезжали вечером по Старомарьевскому шоссе. В воздухе стоял запах гари. Вместо знакомого завода — черные груды развалин. Разрушен железнодорожный вокзал. Нет красавицы школы № 7. Руины на месте любимого драматического театра. Люся ехала, с трудом узнавая дорогие сердцу места. «Гады фашистские, — билось в голове, — что с городом сделали? Мама, мама, жива ли ты?»
Мама, постаревшая и похудевшая, жила теперь в другом доме — старый разбомбили. После первых минут счастливой растерянности засуетилась, заспешила, чтобы принять и угостить дочкиных подруг. Вместе с ней хлопотала Люба — хозяйка квартиры. Отыскалась чудом уцелевшая баночка довоенного варенья, у девчат был паек.
После ужина Нина Данилова взяла баян, и девушки негромко запели:
Под эту тихую песню, так славно, по-мирному звучавшую в непривычной тишине освобожденного города, мама, весь вечер удерживавшая слезы, расплакалась.
— Мамочка, не плачь, не волнуйся за меня. Работа моя не опасная, уговаривала ее Люся.
…Потом все уснули на полу, и только мама сидела до рассвета около дочки, чтобы разбудить вовремя в дорогу.
13 февраля 1943 года летчица Клопкова открыла свой боевой счет. Вот что она рассказывает о своих первых полетах.
«В первый раз со мной полетела Нина Ульяненко. Прошли по маршруту.
— Цель видишь? — спрашивает.
— Вижу хорошо.
