– Изнасилование с отягчающими. Повлекшее тяжкие последствия, расстройство здоровья или смерть. И еще… – Она стряхнула пепел, аккуратно постучав указательным пальцем по сигарете. – Вот это…
Манович кивнула на черный конверт с фотографиями.
– Брат утверждает, что они принадлежат тебе.
– Он…
– Лжет, – закончила она за меня. – Но ты работаешь в фотоателье, ты мог воспользоваться расположением Кронвальде и уговорить ее сняться в таком виде. А это можно классифицировать как изготовление и оборот порнографических материалов и предметов, статья двести сорок два, от двух до пяти лет принудительных работ или тюремное заключение на тот же срок.
Мои пальцы впились в сиденье стула. От двух до пяти, господи. И какой обыденный тон, словно речь идет о поездке в лес за грибами.
– Если следствие выделит этот эпизод в отдельное делопроизводство, тогда… – Она сделала неопределенный жест. – Сам понимаешь.
«Не понимаю, ни черта я не понимаю!» – мысленно прокричал я, а вслух робко попросил:
– Можно?
– Что?
– Можно сигарету?
Она видела, конечно, видела, как у меня теперь трясутся руки. Кинула зажигалку на стол, подошла к сейфу. Прикусив фильтр зубами, я снова вцепился в сиденье, словно ожидал качки. Манович достала из сейфа полиэтиленовый пакет. Сквозь мутный пластик я успел внутри разглядеть какую-то гадость, что-то вроде змеи или ужа.
– Что это? – Не давая в руки, она показала пакет.
Там была веревка. Грязная, мне померещились бурые пятна – конечно, кровь. Чуть толще бельевой, она была завязана хитрым узлом. Еще внутри лежала бумажка, что-то вроде карточки из библиотеки.
– Веревка, – ответил я. – С узлом.
– Как называется такой узел?
Я пожал плечами. Дым лез в глаза, но я боялся взять сигарету в руку.
– Узел называется «эшафотным». Или, в просторечии, удавка. Скользящая петля. Ты смог бы завязать такой?
– Зачем?
– Вот именно. – Следователь сунула пакет обратно в сейф, клацнула замком. – А брат?
– Он собирался в морские… – Сигаретный пепел упал мне на колени. – Летчики. Училище летное… как его…
– Хорошо. Дальше.
– Почему-то думал, что на экзамене могут… – Быстро вынул окурок изо рта, рука откровенно тряслась. – Могут спросить про узлы.
– Ты видел, как он тренировался завязывать узлы?
– Видел.
– В том числе и такой?
– Наверное… И такой.
Те строки, открывающие дело моего брата, написанные прилежной рукой, вроде пособия по чистописанию, засели в моей памяти, похоже, навсегда.
До могилы, если уж быть точным.
Аккуратные буквы складываются в слова, слова наполняются смыслом и рождают образы. Они похожи на разбитое вдребезги стекло – в каждом осколке живет какое-то отражение, убедительное и заслуживающее доверия. Кажется, примерно так мы ведем диалог с нашей памятью. Вглядываемся в осколки, перемигиваемся с отражениями. В моей бедной голове все осколки перемешались. Быль с вымыслом, реальность с фантазией – да и что такое реальность, которая прошла? Химера, не более того. Иногда мне кажется, будто я сам все это видел. Еще есть сны. В самых отвратительных снах роль брата достается мне.
Мне не удалось дочитать бумагу до конца. Струсил, да, снова струсил, побоялся подробностей, испугался деталей, – ведь в них, в деталях, и таится весь страх. Уж поверьте мне: вся соль качественного кошмара именно в нюансах. Увы, уловка моя вышла боком – я забыл про фантазию. С каким усердием, с каким мастерством, с какой инквизиторской изощренностью мое подсознание восстановило пробелы и заполнило белые пятна! Дорисовало пронырливой рукой, разукрасило лукавыми красками. А уж разум, загнанный в угол бессонной ночи, все расставил по полочкам логики и здравого смысла. Здравый смысл – уморительная глупость, если вдуматься. В моей жизни не было дня, чтобы я не вспоминал о том утре. Ни одного дня.
Итак: в четверг, утром седьмого августа ученики третьего класса – Вадим Гулько и Андрей Ерофеев, десяти и девяти лет соответственно, оба дети военнослужащих, оба проживают на территории военного городка – играли на Лопуховом поле, находившемся в непосредственной близости от их дома. Играли они в разведчиков, поэтому, когда мимо проходил Валентин Краевский, проживавший в том же доме на первом этаже и известный им под кличкой Валет, они спрятались. Краевский направлялся в сторону заброшенной часовни, расположенной на северной оконечности Лопухового поля. Гулько и Ерофеев запомнили, что Краевский нес сверток темного цвета, похожий на папку для бумаг.
Через непродолжительный промежуток времени дети заметили женщину в светлом платье, которая шла в сторону часовни с запада, предположительно от автобусной остановки «Замок», что у Дома офицеров. Поскольку дети находились на значительном расстоянии, опознать женщину они не могли. Они продолжили игру, Ерофеев предложил пробраться к часовне и посмотреть, чем взрослые занимаются в часовне. Зная вспыльчивый нрав Краевского, Гулько не согласился: «Валет застукает – так нам накостыляет!»