От сочетания слов «прокуратура» и «следователь» меня замутило. В голове, ватной и тупой, заметались обрывки мыслей. Они вспыхивали как фейерверк и так же быстро гасли. Побег из милиции! Нет, зимняя драка с латышами, тогда кому-то пробили голову кастетом! Его парализовало или он вообще умер? А может, какие-то адриановские махинации? Или давняя история с военным складом? Два цинка пистолетных патронов – не фунт изюма! Наверняка Женечка всех сдал! Наверняка он!
– Какие у тебя отношения с братом? – Женщина-следователь Манович сняла очки и положила на стол. – С Валентином Сергеевичем Краевским?
Фейерверк в голове погас. Меня удивил вопрос, обыденность тона и то, что у нее оказались нормальные человеческие глаза. Усталые глаза умной женщины.
– Можно руки вымыть? – спросил я и зачем-то снова понюхал пальцы. – Гусь, знаете… Копченый.
– Гусь? – Она открыла боковой ящик, протянула мне бумажную салфетку. – Вот.
– Спасибо… – Я начал тереть ладони и пальцы; салфетка превратилась в маленький грязный комок. – С братом? А в чем дело, что… Где он?
– Он у нас.
Я сунул комок в карман. Следователь Манович взяла со стола несколько листов, сложила их аккуратной стопкой и протянула мне. Я поднялся, взял бумаги. Это были какие-то бланки, заполненные сверху донизу аккуратной прописью. Почерк, скорее всего, женский – прилежные строчки, буквы с наклоном – напомнил о школе, так у нас писали отличницы. Опрятно, как говорила Полина Васильевна, учительница первая моя. Сверху типографским способом было крупно набрано: «ПОСТАНОВЛЕНИЕ». Ниже и чуть мельче: «О возбуждении уголовного дела и принятии его к производству».
Читать толком я не мог, рукописные строчки путались, сливались в синюю узорную вязь; глаза выхватывали типографский набор – «место составления», «должность следователя (дознавателя), классный чин или звание, фамилия, инициалы», «рассмотрев сообщение о преступлении», «когда, куда, от кого». Мой взгляд, не закончив одной фразы, прыгал к другой; в путанице казенных оборотов, в шелухе канцелярских слов, гладких и безликих, как речная галька, я пытался найти страшную суть, которая несомненно пряталась где-то тут.
«Руководствуясь частью второй статьи 156 УПК Латвийской ССР и статьей УПК… постановил: уголовное дело № … принять к производству и приступить к расследованию… Копию настоящего постановления направить прокурору (наименование органа прокуратуры) и…»
Руки не дрожали, сам удивился этому факту, но еще больше – тому, что мое сознание способно фиксировать такие мелочи. Перевернул лист; на обратной стороне ничего не было, если не считать жирного пятна. Следующий бланк назывался «Протокол принятия устного заявления о преступлении», из синей рукописной вязи сразу выпрыгнула моя фамилия. Нет, не моя, Валета – «Краевский В. С.». И другая, смутно знакомая, – «Кронвальде».
– Кронвальде… – Я поднял глаза. – Кто это…
Следователь Манович еще не успела ответить, за эту секунду мое сознание выхватило целый букет ненужной информации – тонкое обручальное кольцо на безымянном пальце правой руки прокурора, без пяти восемь на часах, календарь у сейфа, застрявший в мае, – но, главное, я сам догадался и произнес:
– Инга?
Я беспомощно опустился на стул. Прыгая по строчкам, начал читать.
«…на территории военного городка в/ч № … обнаружен учениками 3-го класса Гулько и Ерофеевым… побоялись войти… дверь в часовню открыта, замок сбит… вызванный наряд милиции прибыл на место… на полу пятна, предположительно крови…»
– Что с ней? – с трудом выговорил я.
Следователь Манович стояла рядом, я даже не заметил, как она встала и вышла из-за стола. Из картонной папки она достала фотографию, но в руки не дала – показала.
– Узнаешь?
Фотография, мятая и порванная на куски, была кем-то аккуратно сложена и приклеена к листу бумаги. Ее, эту фотографию, я напечатал вчера, потом спрятал в книгу, потом… Потом пришла Инга…
– Где она? – пробормотал я.
– Повторяю…
– Где Инга? – перебил я. – Что с ней?
– Краевский, мы пока просто разговариваем неофициально, поэтому…
Оцепенение прошло: точно я балансировал на краю и наконец сорвался в бездну; все полетело к чертовой матери: сердце, разум, вся вселенная – вдребезги. Я вскочил. Что-то кричал, зачем-то пытался вырвать у прокурора фотографию. Вбежал сержант и еще кто-то в форме, ловкий и сильный, с руками как клещи. Этот явно знал хитрые приемы и расположение болевых точек на теле человека. В два счета они скрутили меня, усадили на стул.
– Где она?! Где? – рычал я. – Что с ней?
Тот, второй, ткнул меня в печень, я задохнулся от боли, закашлялся и вдруг зарыдал. Не от боли и не от страха, даже не от бессилия или отчаяния – нет: физическая боль словно разбудила меня. Я проснулся и понял: ее больше нет.
Инги больше нет! Ее нет!
Я остался один.
Они держали меня сзади. Мне хотелось уткнуться в колени, спрятать лицо, свернуться в комок, исчезнуть. Но их пальцы впивались в мои запястья, в горло, в плечи. Рыдал я беззвучно, из меня вытекал какой-то сиплый писк, как из продырявленной шины. Следователь прокуратуры Манович сидела за столом и курила.