Бесконечная аллея каких-то зонтичных деревьев молча тянулась мимо отражения Тессы в окне такси, по радио щебетали итальянские голоса, в белый столб света фар вплывали нечитабельные сообщения дорожных знаков. На обратном пути она решила потратиться на такси и теперь вспоминала во тьме странный день в компании этого человека, человека-статуи, человека-пуловера. Из галереи они вышли вместе, побродили минут двадцать по садам Боргезе, она что-то там пошутила по поводу все более нелепого факта: они друг другу так и не представились и продолжали обходиться без этой незамысловатой формальности всю первую половину дня, испытывая несказанное наслаждение, игриво называя друг друга незнакомцем и незнакомкой, когда нужно было чем-то поделиться; она, не вдаваясь в подробности, рассказывала о преподавании в Оксфорде, он сознался, что по его «средненькому» роману снимают в Риме фильм (Романтическая комедия? Ограбление банка), его пригласили на съемки, а потом, типа, послали куда подальше, когда он попытался лезть со своими соображениями, на что на самом деле не имел права; ей довелось пожить только во Флориде и Оксфорде, он где только не оседал — в Северной Каролине, Джорджии, Вашингтоне, Техасе, из семьи военного моряка — «морская крыса», «точнее, крысеныш», «крысятина», «отличное название для автобиографического романа». Они прогуляли много часов, солнце постепенно гасло, набежали облака, и по дороге к Прати на глаза Тессе попался синий «мазерати», и кто, как не Альберто, вылез оттуда и стремительно скрылся в каком-то петлистом переулочке. Тессе стало любопытно — ему ж положено быть в Брюсселе, Пуловер отважно отправился с ней, она же, звонко постукивая каблуками, последовала за Альберто в ресторан, чувствуя странную ответственность за сердечные дела Лукреции, гадая вслух, как он потом будет отмазываться, стоит ли рассказать Лукреции, как лучше с ним заговорить: приветик из Брюсселя? Они вошли в ресторан, тут-то она и обнаружила, что это никакой не Альберто, этот тип постарше, с проседью и изборожденным морщинами лицом, пришел пообедать с двумя внучками-очаровашками и их бабушкой, и Тесса принялась гадать вслух, прямо на глазах у Пуловера, потому ли она приняла этого типа за Альберто, что испытывает к Лукреции латентную зависть, тайное желание, чтобы отношения их разбились вдребезги о скалы неверности или корыстолюбия, и Пуловер поведал ей, что в Лос-Анджелесе поймал свою девушку на неверности, какое это было унижение, что в результате он принял это бессмысленное приглашение приехать в Рим, где теперь и мучается, правда имея при этом бесплатный номер в дорогом отеле рядом с Термини. Их прогулочка по Риму из заговорщицкой и бесшабашной превратилась в куда более многозначительное и, пожалуй, эмоционально окрашенное странствие, и пока они шагали все дальше, Тесса постепенно осознавала, что в отказе от обмена именами есть нечто церемонное, оберегающее, обволакивающее и снисходительное, — то, что поначалу было мелким огрехом, приняло иной масштаб, обросло внутренним смыслом, они же постепенно вбрасывали туда новые подробности: рассказы о детстве, неудобосказуемые истории о том, как расстались с девственностью. Тесса думала о Дафне и Аполлоне, но не о погоне, не о ее безмолвном вопле, а о чувственности, с которой тела их соприкасались друг с другом, и непроявленное желание не покидало ее во время всего ужина в Трастевере, где она заговорила об отце, о его мировоззренческой тирании, неспособности поставить под вопрос собственные убеждения, о потребности постоянно иметь под боком женщину, чтобы было кому зеркалить его так называемое мировоззрение. И тут, когда Пуловер отлучился в уборную, а она тискала в пальцах складку на скатерти, вдруг произошел некий сдвиг, она ощутила зачаток внутреннего сопротивления этому человеку, осознала, что слишком уж ему доверилась. Потом, когда он направил их общие шаги назад к дорогому отелю, она не стала возражать и даже подумала о том, что стоит, наверное, нырнуть к Пуловеру на чистые простыни, купить новые туфли, сделать массаж, наклюкаться мартини. Дать себе волю. Жить мгновением. На несколько секунд Марий перестал существовать. Она позволила себе потешиться этой возможностью, ее очертаниями. Они выпили в баре отеля, а потом Тессе вдруг стало ясно, что слишком уж много они друг про друга узнали, узнать еще и его имя будет совершенно лишним; то, что началось как азартная игра, завело их в странную неуютную неприкаянность, она почувствовала, что теряет какую-то очень важную опору, соскальзывает вниз, и когда он подписал счет в баре, она отвернулась от подписи, будто от обнажающегося перед ней незнакомца. Она начала настаивать на том, чтобы вернуться туда, куда ей вернуться следовало, он попросил этого не делать, назвать хотя бы свое имя, свой номер ради новой встречи в Риме.
— Да что ж это? Вы Золушка? Или тыква? Это несерьезно. Скажите хотя бы, как вас зовут.
