В каждое прикосновение Жан вкладывал все свое тело, все свое дыхание, все свое внимание. Он шептал ей на ухо слова на аргентинском испанском, которые они когда-то выучили с Манон и говорили друг другу в постели. Они произносили непристойности, обращаясь друг к другу на «вы», как верные традициям пожилые супружеские пары отцветшей Испании.
Все сошлось в одной точке – прошлое, настоящее, эта молодая женщина и та, другая, по имени Манон. Молодой человек, каким он был когда-то и который в то время и понятия не имел, насколько он может быть мужчиной. Еще не старый, но уже и не молодой мужчина, который забыл, что это такое – иметь желания. Держать в объятиях женщину.
И вот он, Жан Эгаре, в руках женщины-кошки, которая любит бороться, быть побежденной и снова бороться.
Когда началась третья песня, «Либертанго», дверь аварийного выхода зала вдруг с грохотом распахнулась.
– Вот они где, эти грязные шлюхи! – бешено заорал один из пяти ворвавшихся внутрь мужчин.
Женщины закричали. Один из нежданных гостей уже вырвал из рук Кунео партнершу и собрался было влепить ей пощечину. Но итальянец повис у него на руке. Второй бросился на Кунео и стал лупить его кулаками в живот; его приятель потащил женщину за собой.
– Измена!.. – прошипел Олсон.
Они с Эгаре повели женщину-кошку подальше от банды озлобленных мужчин, от которых за версту разило алкоголем.
– Там мой отец, – шепнула она, побледнев от ужаса, и указала на одного из возмутителей спокойствия – верзилу с близко посаженными глазами и топором в руках.
– Не смотрите туда! Идите впереди меня к двери! – приказал Эгаре.
Макс отразил нападение одного из двух свирепых парней, которые явно увидели в Кунео олицетворение сатанинских сексуальных утех их жен, дочерей и сестер. Сальваторе Кунео получил удар кулаком в лицо и вытирал кровь. Макс, нейтрализовав одного ударом ноги в колено, броском кунг-фу пригвоздил другого спиной к полу.
Потом поспешил к «ежевичной королеве», которая, гордо выпрямившись, по-прежнему тихо стояла посреди разразившегося хаоса, и с галантным поклоном поцеловал ей руку:
– Благодарю вас, королева этой испорченной ночи, за прекраснейший танец моей жизни!
– Поторапливайтесь, а то он станет последним в вашей жизни! – крикнул ему Олсон и потянул Макса за рукав.
Эгаре видел, как «королева» улыбнулась, провожая Макса взглядом, а потом подняла с пола его наушники и прижала их к груди.
Жордан, Эгаре, Олсон, женщина-кошка и Кунео побежали к старому синему автофургону «рено». Кунео втиснул свое пузо в свободное пространство между водительским сиденьем и рулем, Олсон сел рядом, Макс, Жан и женщина вскарабкались в кузов и устроились среди ящиков с инструментами, чемоданов, контейнеров для бутылок, в которых стояли баночки с пряностями, эссенциями и травами, и гор учебников по всем мыслимым и немыслимым предметам. Все это, вместе с пассажирами, повалилось и посыпалось в разные стороны, когда Кунео дал газу под крики разъяренных мужчин, не желавших больше терпеть тайного пристрастия своих женщин и гнавшихся за ними до самой парковки.
– Болваны безмозглые! – сказал Олсон, плюнув и швырнув в них фотоальбомом про бабочек. – Они мыслят микроскопическими категориями и считают нас сборищем развратников, которые сначала танцуют одетыми, а потом голыми. Представляю, как бы это выглядело! Болтающиеся животы, сморщенные мошонки с наперсток и тонкие старческие ножки – зрелище не для слабонервных!
Женщина-кошка прыснула, вслед за ней расхохотались Макс и Кунео. Это было гипертрофированное веселье людей, которые только что попали в переделку и чудом унесли ноги.
– Скажите, а мы не могли бы все же сделать остановку у какого-нибудь банка? – с тоской спросил Макс, когда они неслись со скоростью восемьдесят километров в час по главной улице Сепуа обратно к пристани.
– Только если вас устраивает перспектива стать кастратом и петь в хоре евнухов! – крикнул ему в ответ Олсон.
Через несколько минут они остановились перед «книжным ковчегом». Линдгрен и Кафка со скучающим видом возлежали на палубе в лучах предзакатного солнца, игнорируя оскорбления парочки наглых ворон, которыми те осыпали их с безопасной высоты старой яблони.
Эгаре заметил тоскливый взгляд Кунео, которым тот окинул судно.
– Боюсь, что здесь вам оставаться больше нельзя, – сказал он итальянцу.
– Вы не представляете, сколько раз мне приходилось слышать эти слова, capitano, – вздохнул тот.
– Так поехали с нами. Мы идем в Прованс.
