– Шикарный литературный персонаж этот Сальваторе Кунео. Приехал в Прованс подработать на уборке урожая. Вишни, персики, абрикосы – все, что требует чувствительных рук. Работал вместе с русскими, магрибинцами и алжирцами. Провел однажды ночь с какой-то юной морячкой. На следующий день та бесследно исчезла вместе со своей баржей. Что-то там с луной. С тех пор Кунео ищет ее по всем рекам и каналам. Уже больше двадцати лет. Работает то там, то здесь. Мне кажется, он умеет все. Особенно готовить. Но может и рисовать или отремонтировать какую-нибудь автоцистерну… Или составить гороскоп – одним словом, сделает все, что ни попросите. Учится всему с космической скоростью. Гений, воплотившийся в неаполитанском пекаре… – Олсон покачал головой. – Двадцать лет!.. Уму непостижимо. И все ради одной женщины.
– А что, разве бывают более достойные мотивы?
– Ну конечно, кому, как не вам, говорить это, Джон Лост!
– Что? Как вы меня назвали, Олсон?
– Вы прекрасно слышали. Жан Эгаре, Джон Лост, Джованни Пердито[46] – вы мне как-то снились.
– Это вы написали «Южные огни»?
– Вы уже танцевали?
Эгаре залпом выпил свой пастис.
Потом повернулся и медленно обвел взглядом женщин. Одни отводили глаза, другие отвечали на его взгляд.
А одна, лет двадцати пяти, взяла его в перекрестье своих глаз. Короткие черные волосы, маленькая грудь, крепкие дельтовидные мышцы. И огонь в глазах, выдающий не только острый голод, но и решимость его утолить.
Эгаре кивнул ей. Она, не улыбнувшись, встала и пошла ему навстречу. Ровно полпути. Минус один шаг. Ей хотелось, чтобы этот последний шаг сделал он.
Она ждала. Злая, готовая к прыжку кошка.
В этот момент оркестр закончил играть первую песню. Мсье Эгаре шагнул к изголодавшейся женщине-кошке.
«Берегись!» – говорило ее лицо.
«Подчини меня себе, если сможешь, но не вздумай меня унижать!» – говорили губы.
«И не дай бог, ты побоишься причинить мне боль! Я мягкая, но чувствую мягкость только в исступлении жестокой страсти. И я могу защищаться!» – говорили ее маленькая крепкая рука, ее напряженное, натянутое как струна тело, ее горячие бедра.
Она прижалась к нему всем телом. С первыми тактами музыки Жан резким толчком из солнечного сплетения послал ей свою энергию. Он стал силой клонить ее книзу, пока они оба не оказались в партере – одним коленом стоя на полу, другую ногу отставив в сторону.
По шеренге женщин пробежал громкий шепот, но тут же смолк, когда Эгаре поднял свою юную партнершу и завел ее свободную ногу себе за колено. У нее оказались нежные щиколотки. В этот момент они прижимались друг к другу так тесно, как это делают лишь обнаженные любовники.
Сила, долго томившаяся под спудом, била в Жане ключом.
Неужели он еще может это? Неужели он еще может вернуться в свое тело, которым не пользовался тысячу лет?
«Не думай, Жан! Чувствуй!»
Не думать в любви, в любовной игре, в танце, в разговоре о чувствах – этому его научила Манон. Она обзывала его «достойным сыном севера», потому что он пытался скрывать от нее свои чувства, сомнения и тревоги за фразами и неподвижным лицом-маской. Потому что во время секса был слишком озабочен тем, как бы не перейти «грань приличий». Потому что в танце тупо двигал Манон туда-сюда, как тележку в супермаркете, вместо того чтобы танцевать свободно, вкладывая в танец всю душу. Так, как подсказывали ему его собственная воля, его желание.
Манон расколола эту капсулу, эту его «накрахмаленность», расколола, как орех, своими голыми руками, своими голыми пальцами, своими голыми ногами…
Мужчины, живущие «в своем теле», всегда чувствуют это, если женщина хочет от жизни больше, чем получает. Его юная партнерша жадно тянулась к этому чужаку, этому вечному страннику, он чувствовал это, слушая, как стучит ее сердце у его груди. Незнакомец, которого случайно занесло в этот крохотный городишко и который на одну ночь подарит ей все приключения мира, положит к ее ногам все, чего так не хватает здесь, в деревне, посреди безмолвных пшеничных полей и старых лесов. Это единственный протест, который она себе позволяет, чтобы не ожесточиться в этой сельской идиллии, где все вертится вокруг земли, семьи, потомства. Где важно всё – только не она сама.
Жан Эгаре дал ей все, чего она хотела. Он прикасался к ней так, как никогда не прикоснется ни один из этих молодых столяров, крестьян и сборщиков винограда. Он танцевал с ее телом и с ее женственностью так, как не сможет никто из тех, кто знает ее с детства и для кого она всего лишь «Мари, дочка кузнеца, который подковывает наших рабочих лошадей».
