Мучимый неутолимой жаждой и болью во всхъ членахъ, Дикъ мечется на постели, не находя себ мста. Мысли его блуждаютъ по безплодной пустын, не встрчая на своемъ пути ни малйшаго оазиса, около котораго имъ можно было бы освжиться и отдохнуть. Какъ ни поворачивается онъ, какъ ни укладывается, все одно и то же — вчная усталость измученнаго тла, вчное мучительное броженіе больного мозга: истерзанную душу преслдуетъ, какъ кошмаръ, то въ той, то въ другой форм одна забота, отъ которой ей никуда не уйти: что-то такое недодлано, какое-то ужасное препятствіе не устранено, не оказана необходимая помощь.
Хотя эта мысль представляется ему смутно, неопредленно, но она давитъ его, не даетъ забыться, словно нечистая совсть, навваетъ страшныя виднія во время минутной дремоты. Онъ совершенно изнемогаетъ. Наконецъ ему кажется, что онъ старается подняться, но черти удерживаютъ его за полы, и онъ крпко засыпаетъ и успокаивается: виднія исчезаютъ.
Вотъ онъ проснулся посл продолжительнаго сна, подкрпившаго его силы. Онъ чувствуетъ себя въ какомъ-то блаженномъ состояніи, даже лучше, чмъ во сн, и начинаетъ припоминать, что такое съ нимъ было. Ему кажется, что ночь длилась очень долго и какъ будто онъ нсколько разъ бредилъ. Онъ хочетъ поднять руку и, къ удивленію своему, не можетъ: такъ она тяжела, а вмст съ тмъ она такъ худа и прозрачна. Тмъ не мене онъ счастливъ; ему лнь думать о чемъ бы то ни было и онъ съ наслажденіемъ дремлетъ. Вдругъ въ комнати послышался легонькій кашель. Онъ встрепенулся: неужели онъ забылъ запереть на ночь дверь? и кго бы это могъ явиться въ его комнату? Но голова его еще слаба, онъ не можетъ связать мыслей въ одно и опять впадаетъ въ дремоту. Глядя полузакрытыми глазами на занавску у кровати, онъ принимаетъ зеленыя полосы узора за дерновыя лужайки, а желтый фонъ за дорожки, посыпанныя пескомъ, и передъ нимъ открывается перспектива роскошныхъ садовъ.
Но кашель снова раздается гд-то по близости; онъ приподымается, раздвигаетъ занавсы и оглядываетъ комнату — что за диво! Комната какъ будто та же самая и свчка горить на стол, а откудажъ взялись эти сткляночки, чаши, развшанное у камина блье и т. п. вещи — необходимая принадлежность въ комнат больного. Все очень чисто и хорошо, но когда онъ ложился спать, въ его комнат не было ничего подобнаго. Воздухъ пропитанъ запахомъ уксуса и какихъ-то травъ, полъ только что обрызганъ водой. А это что такое. Ба! Маркиза сидитъ у стола и одна играеть въ криббэджъ. Тихонько покашливая — она боится его разбудить — она тасуетъ карты, снимаетъ, сдаетъ, играетъ, потомъ сводитъ счеты, точно всю жизнь только этимъ и занималась.
Поглядвъ нсколько мивугъ на эту картину, Дикъ выпускаетъ изъ руки занавсъ и опять ложится на по душку.
«Ясно какъ день, что я все это вижу во сн, думается Дику. Когда я ложился въ постель, руки мои вовсе не были изъ яичной скорлупы, а теперь сквозь нихъ, какъ сквозь стекло, все видно. Если же это не сонъ, такъ, стало быть, я по ошибк проснулся не въ Лондон, а въ сказочномъ мір Тысячи и Одной Ночи. Но нтъ, я убжденъ, что это сонъ».
Служаночка опять кашлянула.
«Однако, удивительная вещь: такого натуральнаго кашля я еще никогда во сн не слышалъ. Да и вообще, кажется, мн не приходилось слышать во сн, чтобы кто нибудь чихалъ или кашлялъ. Можетъ быть философія сна этого требуетъ. Вотъ опять кашель… и опять… что-то ужъ слишкомъ часто для сна!» И онъ ущипнулъ себя за руку, желая удостовриться въ томъ, что не спитъ.
«Какъ странно: когда я ложился спать, я скоре былъ полный, чмъ худой, а теперь не за что и ущипнуть. Попробую-ка я еще разъ посмотрть, что тамъ длается — и онъ выглянулъ изъ-за занавски».
Посл вторичнаго осмотра онъ убдился, что не спитъ и видитъ все собственными глазами.
«Ну, я такъ и зналъ, что это сказка изъ Тысячи и Одной Ночи. Маркиза — Геній. Она поспорила съ другимъ Геніемъ о томъ, кто изъ молодыхъ людей краше всхъ на свт и больше всхъ достоинъ руки китайской принцессы, и для сравненія съ другими красавцами перенесла меня вмст съ моей комнатой въ Дамаскъ или Каиръ! Можетъ быть, принцесса еще здсь… думаеть Дикъ, съ истомой поворачиваясь на подушк и оглядывая край своей постели, у самой стнки. „Ахъ, нтъ, она ушла…“ Однако, это объясненіе не удовлетворило его: въ немъ было такъ много таинственнаго, что оно показалось ему не совсмъ правдоподобнымъ. Онъ опять отдернулъ занавску съ твердымъ намреніемъ при первой же возможности заговорить съ своей компаньонкой. Случай не замедлилъ представиться. Сдавая карты, маркиза открыла валета и забыла записать.
— Два въ талонъ! крикнулъ Дикъ, насколько хватило голосу.
Услышавъ это восклицаніе, маркиза быстро вскочила на ноги и захлопала въ ладоши.
„Ну, конечно, арабская сказка“, думаетъ Дикъ, „тамъ всегда бьютъ въ ладоши вмсто того, чтобы звонить въ колокольчикъ. Вотъ сейчасъ явятся 2, 000 негровъ-невольниковъ съ кувшинами на голов, наполненными драгоцнными камнями“.
