Анна шагала по тротуару, сжимая в кулаке ключи, но все еще не веря в происходящее. То, к чему она так долго стремилась, теперь ждало ее в конце улицы, но она еще не могла разобраться в своих чувствах. Она испытывала и радость, и подъем, и страх в не поддающихся определению пропорциях.
– Во что я впуталась? – пробормотала она, толкая дверь ресторана, который только что купила.
Свет дня, проникавший туда через мутное стекло витрины, создавал призрачную атмосферу. От того, что здесь было раньше, почти ничего не осталось. Пол зала был завален упавшими с потолка кусками гипса, оторванными от стены полосами обоев, на столах лежал толстый слой пыли, под большим исцарапанным зеркалом были свалены старые пожелтевшие газеты. Анна пробралась, спотыкаясь, на кухню. Громоздившийся там инвентарь был непригоден для использования, вытяжной колпак висел на проводе, как забытый на виселице скелет. Мыши – и те отсюда сбежали.
«Все будет хорошо, потому что ничто не предвещает противоположного», – подумала Анна. Эту сентенцию она позаимствовала на Севере у своего бывшего соседа, старого фермера, щедрого оптимиста, подвозившего ее на своем пикапе до остановки автобуса, когда ее машина отказывалась заводиться.
Анне нравилась жизнь среди бескрайних ровных пространств. Грунтовые дороги вели там к одиноким фермам, дощатые и проволочные заборы ограждали луга, где по весне, в проклюнувшейся траве, поднимали синие головки васильки. Зимними вечерами становилось невыносимо холодно, на равнине сгущалась беспросветная ночь, но она приручила свое одиночество, научилась его ценить, находить в нем достоинства, обжилась в домишке, снятом почти за бесценок. Когда она впервые увидела полузаброшенную деревню в сорока километрах от большого города, ее привлекло то, что никто не стал задавать ей вопросов. За ней наблюдали, местные жители не спешили составлять о ней мнение. В конце концов они поняли, что она явилась издалека, вежлива, платит наличными и сполна, что в тех нечастых случаях, когда она засиживается в местном баре, пьет наравне со всеми, распевает вместе со всеми песни и уходит, ни во что не ввязываясь.
«Все будет хорошо, потому что ничто не предвещает противоположного», – по привычке пробормотала она, прикинув на глазок, сколько работы ее ждет.
Главное было не потратить лишнего, не ошибиться в людях, которым она будет доверять работу, найти подходящее оборудование. Она знала в точности, как и чем оснастить свой ресторан. Кухня была маленькая, но при правильной организации даже там можно было не наступать друг другу на ноги у плиты и у рабочих столов. Она придумала, где убрать лишнюю перегородку, где поставить стекло, чтобы всегда видеть обеденный зал всего на тридцать персон. Скромное, но веселенькое оформление будет гармонировать с классом заведения.
Анна достаточно набила руку и чувствовала себя вполне профессиональной, чтобы начать.
Когда ремонт будет в разгаре, она начнет закупаться на распродажах. Большинство рестораторов опускали руки после года-двух бесполезных усилий, и те, кто, как она, шел на риск вместо не справившихся, суеверно опасались соваться на распродажи их добра. Но Анна была упрямой и не верила в приметы.
Усевшись на единственный стул, показавшийся ей достаточно прочным, она огляделась и представила себе суматоху на кухне, звон приборов, гул разговоров в зале, весь этот будущий мир, заранее делавший ее счастливой.
Утром, прежде чем отпереть магазин, Митч посетил Дворец правосудия. За бессонную ночь он успел пролистать несколько полицейских романов. Мэтры жанра сходились в одном: вопреки пословице, идеальные преступления существуют, только удаются они не импровизаторам, а тем, кто не брезгует тщательной подготовкой, начиная с рекогносцировки.
Он протолкался сквозь толпу у входа и стал расхаживать по коридорам, задерживаясь у дверей каждого зала судебных заседаний. К доске у каждой двери было пришпилено название проходящего за ней слушания с фамилиями судьи и обвинителя. Услышав голоса, Митч оглянулся; в его сторону шли трое мужчин. Салинас, судя по всему, наслаждался впечатлением, которое производил на своих коллег.
Он впился взглядом в прокурора, но тот не обратил на него никакого внимания и прошествовал дальше. Это безразличие удвоило желание Митча с ним поквитаться.
На выходе из суда, уже на лестнице, у него разболелась нога, хотя в небе не было ни облачка, а прогноз не обещал ни капли дождя. Закружилась голова, отчаянно забилось сердце, пришлось привалиться к стене, чтобы не потерять равновесие. Закололо в руках, в затылке, в щеках. Недомогание продлилось несколько минут; придя в себя, Митч уселся на террасе первого же кафе, чтобы набраться сил и привести в порядок мысли.
На другой стороне улицы он увидел Вернера, вылезшего из такси и собиравшегося нырнуть в какой-то магазин. Возникло желание его поприветствовать, но он остался молча сидеть. Все – профессор музыки, мадам Ательтоу, Матильда – бросили его на произвол судьбы, никто из них не пришел на его судебный процесс, никто не навестил в тюрьме.
