– Мать-переплетчица и отец-печатник, не выпускавший из рук книгу. Он заразил меня своей страстью, научил странствовать по воображаемым мирам, встречать там тех, с кем не бывает одиноко. У него была мания заимствовать фразы у героев книг; я думал, что он делает это специально, но сейчас я сам грешу тем же самым, не отдавая себе в этом отчета. Никакое другое занятие не сделало бы меня таким счастливым. Я стал торговать книгами, чтобы делиться с другими тем, что сам испытываю, открывая страницы. Набираться новых идей, пронзать эпохи, открывать цивилизации, проникать в чуждый образ мысли – это как… – Он запнулся, поняв, что ему очень нравится пальто Анны, – …как бесконечно продлевать магию детства. Читая, я открываю себя миру.
– Напрасно вы считаете себя скучным, только что вы наговорили вещей, которые мне никогда не удавалось сформулировать, чтобы выразить то, что я чувствую на кухне.
Анна подошла к скамейке, с которой можно было любоваться рекой, поставила на землю сумку и достала из нее приборы, скатерку, которую расстелила между ними, две чашки, пластмассовый контейнер, сверток в фольге, термос. Первым делом она открыла контейнер с чем-то разноцветным, такого блюда Митч никогда не видел и не нюхал.
– Я замучилась с этим рецептом, – призналась она. – Это что-то среднее между индийским дхалом и вегетарианским карри. Скажу без лишней скромности, оно близко к совершенству, а все благодаря молотому миндалю. – Сказано с таким видом, словно она разгадала величайшую кулинарную загадку всех времен.
Анна зацепила кусочек своей вилкой и поднесла к губам Митча. Ободренная выражением блаженства на его лице, она стала со страстью объяснять, какая замысловатая химия потребовалась для получения этого сочетания структур и вкусов, как она измельчала овощи, в каком порядке их тушила, как продуманно добавляла специи на определенных этапах приготовления, не забывая о миндальном порошке и поддержании постоянной температуры. Митч чувствовал себя в сердце вдохновившего Анну города Удайпура. Бродил вместе с ней по улочкам, останавливался у прилавков огромного рынка под открытым небом, пока она выбирала все необходимое; потом, когда ее корзинка наполнилась, они спустились к озеру Пичола, о котором он читал подростком – в пятнадцать лет пережил свой «индийский» период протяженностью в год. Немного погодя Анна разлила по чашкам ароматный чай, развернула фольгу и разрезала на две части шоколадный пирог. Уже опускалась ночь, и ей пришла мысль забраться на утес, чтобы полюбоваться последними отблесками солнца на воде. Митч пошел за ней, подъем был крутой, и он остановился на полпути.
– Поднимайтесь, я вас догоню, – сказал он, растирая себе ногу.
– Болит?
– Не очень, только при высокой влажности воздуха. Особо жаловаться не приходится.
– Меня не обманешь, Митч. Из вас плохой обманщик, тем более что мелкая ложь – самая трудная.
– Вы так разбираетесь в мелкой лжи? – спросил он, нагнав ее.
– Все, на сегодня я наболталась. У вас не получится от меня отделаться при помощи словесных фокусов.
– Не собираюсь от вас отделываться. Моя больная нога – помеха не для меня, а для вас. Я привык волочить ее, как каторжник – кандалы, но моя хромота мешает другим, в данном случае вам. На улице и в поезде на меня бросают странные взгляды. Если мне хочется почитать в парке, приходится избегать игровых площадок.
– Почему?
– Отличие пугает. Или другой ответ: неведение слегка расчеловечивает. Мое присутствие, случается, беспокоит родителей маленьких детей. Они подозревают опасный недуг, шушукаются между собой, однажды даже вызвали полицию.
– Полицию? Разве у вас нет права сидеть там, где вам хочется!
– В принципе, есть, но в моей жизни все очень непросто. В первый раз задержавшие меня полицейские выясняли мое прошлое и для этого целую ночь продержали меня в участке. Мне пришлось сто раз повторять инспектору, что мне просто захотелось почитать на солнышке и что я не обратил внимания, что облюбованная мной скамейка стоит напротив места, где играют дети. Это была, как вы говорите, мелкая ложь: мне очень нравится сидеть с книгой и читать рядышком с детьми. Их плач и крики примиряют с жизнью.
– В первый раз? Были и другие?
– Еще один. Тогда со мной обошлись любезно и через час отпустили, но я дал себе слово держаться подальше от качелей. Ирония в том, что своей хромотой я обязан ей, системе правосудия.
Боль вроде бы утихла, Митч снова зарумянился. Анна решила прекратить восхождение на утес и помогла ему вернуться на скамейку.
– Это был несчастный случай?
– Допрос еще до суда стоил мне двух переломов. Позже, уже в заключении, меня наградили пожизненной хромотой.
– Как это произошло?
– Я не очень люблю рассказывать о тех событиях, накатывают плохие воспоминания.
Анна уставилась на свои руки. Она вдруг так погрустнела, что Митч решил, что ее обижает его недостаточное доверие к ней.
