Под конец рабочего дня к нему пожаловала мадам Берголь. На ней было воздушное платье персикового цвета, которое хорошо смотрелось бы в витрине магазина, но гораздо хуже – на ней. Она застала Митча погруженным в свои мысли и трижды кашлянула, чтобы обратить на себя внимание.
– Чем я могу вам помочь? – спросил он, закрывая записную книжку.
– У вас есть зрелые помидоры?
– Не знал, что у вас такое развитое чувство юмора, – бесстрастно отозвался Митч.
– Я не собиралась шутить. Вы бы повесили в витрине расписание работы магазина, а то ничего не поймешь. Когда бы я ни притащилась к вам за новой книгой, вы всегда закрыты. Если вы пристрастились к огородничеству, то будьте начеку, есть опасность погрязнуть в этом занятии с головой. Мой муж уделял своим овощам больше внимания, чем жене.
– Грустно это слышать.
– Это уже неважно, он умер, при сборе брокколи его хватил инфаркт.
– А еще утверждают, что овощи полезны для здоровья! – Митч закашлялся, чтобы скрыть смущение от вырвавшейся у него нелепой фразы. – То есть я хотел сказать…
Мадам Берголь обернулась на женский смех. Теперь Митч смотрел только на хохотушку, пришлось мадам Берголь вежливо, но твердо напомнить ему, что она пришла первой.
– Я обдумала ваше предложение, его невозможно принять, – заявила Анна.
– Почему? – спросил Митч.
– Потому что как раз из-за религии и политики я порвала со своей семьей. Я не могу обсуждать то и другое отстраненно. Вы ведь поставили условие: ничего из того, что напрямую нас касается.
– Тогда живопись, кино… Забудьте живопись: кино и…
– Вы займетесь мной или будете и дальше нести с дурацким видом всякую чепуху? – взбунтовалась мадам Берголь.
– Даю вам время на размышление, – сказала Анна, уходя. – Вы найдете меня в ресторане, но не раньше девяти вечера, надо покрасить еще две стены, а мне никто не помогает.
Мадам Берголь подождала, пока она закроет за собой дверь, и повернулась к Митчу.
– Вы в ловушке. Жаль религию, это богатая тема. Кино – еще туда-сюда, но только если вы не нагоните на нее скуку, болтая о заумных фильмах, чтобы показаться умником, она уже знает, что выбрать. В общем, какой бы ни была тема, не занудствуйте, остальное неважно.
– Что такое «остальное»? – не понял Митч.
– Она нравится вам, вы нравитесь ей, вот и не теряйте времени на ненужные сложности.
– Какие сложности?
– В вашей жизни грядут перемены, а вы ведете себя так, словно не подозреваете об этом, это трогает, но и удручает, – проворчала она. – Я пришла, чтобы отвлечься, но наблюдать вас в таком состоянии – развлечение лучше всякой книги. Я зайду завтра в это же время, вы мне расскажете, как прошел ваш ужин, только постарайтесь, чтобы магазин был открыт!
Мадам Берголь ушла в своем воздушном платье, оставив Митча недоумевать.
Перспектива провести с Анной вечер занимала все его мысли. Кино он не очень жаловал, мать водила его только на фильмы своего обожаемого жанра «нуар». Когда он подрос и уже мог посещать кинотеатры самостоятельно, сеансы стали слишком дороги для его кармана.
Он добрался по стремянке до верхней полки, взял энциклопедию кинематографа и читал ее без остановки до 20:45. Потом надел пиджак, посмотрел на себя в зеркальце в закутке, отмерил вечерний рацион для кота и поспешил на свидание.
Анна распустила волосы, повязала на талии фартук. Посреди зала будущего ресторана уже стоял накрытый на двоих стол. Митч дивился, каким чудом она умудрилась проделать всего за один день столько работы. Паркет безупречно сиял, на потолке висела 12-рожковая люстра, стены попросту горели в ее свете – это в сочетании с запахом свежей краски не позволяло усомниться, на что она потратила всю вторую половину дня; плюс к этому она испекла пирожки с начинкой из омаров, к которым подала лимонный соус.
– Что-то не так? – осведомилась она, настороженная пристальным взглядом и молчанием Митча.
Он уселся за стол. Поскольку он запретил себе поднимать личные темы, вопросы о рецептах тоже исключались; он просто стал поглощать пирожки, многословно их нахваливая. За десертом – бесподобным шоколадным муссом – он все-таки решил броситься в пучину.
– Почему религия и политика отдалили вас от семьи?
– Как насчет нашего правила? – укорила его Анна, барабаня пальцами по столу.
– Согласен, ваша правда, вопрос снимается.
– Отец был деревенщиной, он истово верил в Бога, которого никогда не увидит, и отказывался доверять людям вокруг себя. У него вообще не вызывала доверия реальность. По воскресеньям он исповедовал любовь, а всю остальную неделю был переполнен ненавистью.
– Где он сейчас?
– Не знаю и не желаю знать.
– Он причинял вам боль?
– Если постоянное унижение причиняет боль, значит, он обрекал меня на самое худшее, – ответила Анна унылым тоном. – Но должна отдать ему должное, он вселил в меня неукротимое стремление сбежать от него и доказать, что он был попросту мрачным кретином.
– А мать?
– То служанка, то сообщница отца, в зависимости от дня недели. Она умерла, когда мне было десять лет, и ее кончина добавила моему отцу высокомерия. Вы любите эклеры?
