Гораздо позже, когда мадам Ательтоу стала встречаться с профессором музыки – на взгляд ее сына, слишком часто, – зарабатывавшим неприлично меньше приличествующего мужчине его возраста, Рони, занимавший важный пост в крупном банке, собрал достаточно информации, чтобы добавить к своему набору твердых суждений еще одно. Он счел неприемлемой саму мысль о возможной связи матери с неимущим музыкантом, тем более танцующим по субботам танго. Причину бредней матери он усмотрел в книгах. На следующий же день «Гамитани, или Две ночи излишеств» Мюссе, «Любовник» Маргерит Дюрас и «Любовник леди Чаттерлей» Лоуренса полетели в помойное ведро.
Слушая исповедь своей бывшей преподавательницы литературы с прилавка, где он прилег, как на диване, Митч уяснил, что это Рони стоял, вероятно, у истоков любовного разочарования Вернера.
– Можете не сомневаться, если ваш сын станет что-либо спрашивать у меня о вас, во что мне, правда, не верится, я ничего ему не скажу, даю слово. Теперь, когда мы все прояснили, скажите, какая книга притягивает вас сейчас? – спросил он.
Мадам Ательтоу не ответила, то есть ответила, но не сразу. Она выпрямилась, ее высокая фигура с раскачивающейся на локте сумочкой долго перемещалась по магазину.
– Это он сказал мне, что вы вернулись, – сообщила она, листая «Тропик Рака».
– Он? – переспросил Митч.
Он отлично понял, что речь о Вернере, но намеренно демонстрировал подобающую книготорговцу приверженность сохранению профессиональной тайны.
– Иногда мы видимся – тайком, совсем недолго и слишком редко. Он сказал мне, что вы уехали путешествовать, это огромное везение, то самое, о чем я не перестаю мечтать. – Ее лицо просияло, как будто на нее снизошло откровение. – Вот что я должна делать – бродяжничать!
– В вашем возрасте стоило бы, наверное, рассмотреть другие варианты. Например, поговорить с сыном, рассказать ему о своих переживаниях.
– Он не станет меня слушать. У него нет дурных намерений, наоборот, он уверен, что действует мне во благо, как только я начинаю жаловаться, он говорит, что я теряю голову. Правда в том, что дети – это кошмар, маленькие вампиры, вонзающие клыки в вашу жизнь и высасывающие кровь до последней капли. Когда они вырастают, ничего не меняется. Я ужасно боюсь, что настанет день, когда он отвезет меня в учреждение для престарелых. Это ничем не лучше тюрьмы.
– Это вряд ли, – лаконично отреагировал Митч.
– Но я пришла не сетовать на судьбу, хотя с первой же минуты только этим и занимаюсь. Я куплю вот это, – она указала на роман Генри Миллера. – Спрячу под кровать, там уже лежит коробка шоколада и бутылка виски. Это сочетание – лучший способ хорошо провести вечерок.
Она снова стала прогуливать свою сумочку от тумбы к тумбе, бормоча что-то, что слышала одна она. Остановившись перед отделом «Религия и эзотерика», она оглянулась и уставилась на башмаки Митча.
– Если вам нужна помощь, чтобы навести здесь порядок, я с радостью вам помогу.
Митч полагал, что может похвастаться безупречным порядком у себя в магазине, но предложение мадам Ательтоу так сильно походило на сигнал SOS, что он задумался.
– Меня посетила другая идея, – сказал он. – Представим, что вы приходите сюда дважды в неделю, скажем, по вторникам и четвергам, примерно в обеденное время. Случайно здесь может оказаться один из наших общих знакомых. Вместе вы сможете навести порядок в моем закутке за прилавком, но только самую малость.
Глаза мадам Ательтоу вспыхнули, как маяк на скале непроглядной ночью.
– Как этому знакомому узнать о моих визитах?
– Это я бы взял на себя, – ответил Митч.
– Никто, кроме него, об этом не узнает?
– Профессиональная тайна, – ответил Митч. – Видите, в закутке нет окна.
Мадам Ательтоу прижала к груди сумочку с такой нежностью, словно это был карликовый пудель, ее глаза набухли слезами. Митч проводил ее к двери и пообещал, что все пройдет как по маслу.
Вскоре после ее ухода ему захотелось рассказать об этом эпизоде Анне. Уже дважды за утро он мысленно увещевал себя, заставляя выполнять указания, которые она дала ему в своей записке.
Ближе к полудню он запер магазин. В этот день Салинас возвращался домой в обеденное время, как он поступал раз в неделю, ибо был холостяком, чем объяснялись его посещения борделя.
Прокурор был рабом привычки и не блистал воображением. Ему была чужда фантазия, даже костюмы он подбирал в тон своему автомобилю. Его жизнь подчинялась строгому графику.
Чрезмерно влажный осенний воздух поражал теплом; Митч надеялся, что высокие окна второго этажа прокурорской виллы будут открыты и ему не придется ковыряться в замочной скважине. В давно выношенном им плане на роль лестницы назначалась глициния.
В кармане у него лежало все необходимое для осуществления мести: лишения жизни человека, мешавшего ему стать полностью счастливым.
В половине первого дня он ступил на аллею перед виллой. Тупик, откуда в прошлый раз украли его велосипед, пустовал. Он немного потоптался на тротуаре, чтобы удостовериться, что в окне соседнего дома никого нет, и принялся за дело.
