В тюрьме единственным доступным ему спортом после принудительной прогулки по «дороге мертвецов» было лазание по канату, которому не мешала увечная нога. Спустя год усердных упражнений он стал добираться до крюка в потолке быстрее любого другого заключенного, причем в этом были задействованы только руки. Его рекордом стали два подъема на высоту пяти метров за 9,54 секунды. По его прикидке, балкон виллы находился в шести метрах от земли.
Подъем по стеблю глицинии, не такому ровному, как пеньковый канат, занял семь секунд, еще две ушло на преодоление ограды балкона.
Окна были закрыты на шпингалеты, достаточно было откинуть щеколду, и он оказался в гостиной.
К дивану был приставлен столик из ляпис-лазури, по обеим сторонам от него стояли два глубоких кресла, обитые синим бархатом. Митч посмотрел на часы. Возвращение Салинаса ожидалось еще через целых десять минут. Но с верхнего этажа донеслись звуки шагов; Митч обо всем подумал, кроме прислуги. Увидел в глубине гостиной дверь, просунул туда голову и обнаружил хозяйский кабинет с двумя роскошными книжными шкафами и со стеной закрытых стенных шкафов напротив окна.
Названия книг на полках привели его в ярость. Большинство фигурировали в списке запрещенных книг, в том числе «451 градус по Фаренгейту» и «Рассказ служанки». Салинас воспользовался книгами из своей собственной библиотеки, чтобы добиться обвинительного приговора для Митча.
Он уже потянулся к книге на полке, как вдруг в главной гостиной раздался голос прокурора. Дворецкий, проводивший туда хозяина, доложил, что стол накрыт. Салинас ответил, что сначала он должен сделать неотложный звонок.
Митч бросился к дверцам первого же шкафа. Спрятаться там оказалось невозможно: шкаф был набит папками с делами. Второй шкаф оказался платяным, там висели три пальто, старое охотничье ружье и зонт; туда можно было кое-как втиснуться, что Митч и успел сделать в последний момент. Прокурор вошел в кабинет, налил себе портвейна, снял с телефона трубку и набрал в легкие воздуху.
– Спасибо, что ответили на мой звонок. Знаю, ваше время на вес золота. Я много у вас прошу и буду вам бесконечно признателен. Я должен выиграть тот процесс!
Уставившись на телефонный аппарат, Салинас накручивал провод на палец и встречал слова собеседника подобострастными кивками.
Митч наблюдал за ним в щелку и боролся с желанием наброситься на него и задушить, но зрелище, свидетелем которому он стал, доставляло ему неожиданное, небывалое удовольствие. Роскошная вилла, услужливый дворецкий, синий седан одного цвета с диванами в гостиной не помогли Салинасу: он пал в глазах бывшей своей жертвы. Он унижался перед человеком на другом конце линии, пот, выступивший у него на лбу, свидетельствовал о его малодушии.
– Обещаю, вы останетесь довольны моей благодарностью. Всегда приятно с вами разговаривать, да, вы можете на меня рассчитывать, мы обо всем договорились. Я чрезвычайно вам признателен.
До чего же трудна прокурорская доля!
Салинас с облегчением положил трубку и ушел в гостиную. Митч, не выходя из шкафа, напрягал слух. Дворецкий доложил, что к месье посетитель.
– Я никого не жду, – отрезал прокурор.
– Я так и сказал, прежде чем подняться к вам, однако в ответ последовали настойчивые утверждения, что вам необходимо будет услышать некое важное сообщение.
– В таком случае я сам спущусь вниз.
Путь был свободен. Митч выбрался из шкафа, обогнул письменный стол, плюхнулся в кресло и стал разглядывать кабинет. Его беспокоило овладевшее им непрошеное чувство. Жалость не имеет ничего общего с состраданием или эмпатией, она снисходительна, высокомерна, спесива; все эти три свойства полностью противоречили сущности Митча. Тем не менее он ощущал именно жалость. Салинас был богат, влиятелен, уважаем, но одиночество его существования было даже хуже, чем то, что испытывал Митч в тюремной камере, потому что он сам себе его устроил.
Жалость ничего не меняла в принятом Митчем решении. Он посмотрел на бокал с портвейном, взял его, немного подержал и поставил туда, откуда взял. Оставалось покинуть библиотеку прокурора через балконную дверь.
Митч был человеком слова. С виллы он отправился в консерваторию, сообщить Вернеру, что по вторникам и четвергам его ждут в книжном магазине в обеденное время. Сначала профессор музыки отнесся к этой новости настороженно, но потом полностью вышел из своего образа, создавшегося у Митча: обнял его, ничего не сказав.
– Вы не спросите, почему вам надо приходить в книжный магазин по вторникам и четвергам? – удивился Митч.
– Нет.
– Но вы придете?
– Непременно.
– Вы же догадываетесь, что это будет не попойка?
– Догадываюсь.
– И больше ничего не хотите узнать?
– Ничего.
– Можно осведомиться о причине отсутствия у вас любопытства?
