Я заметила сразу: Митя насторожился. Разворачивая сверток, я обратила внимание - его взгляд цепляет пустой безымянный палец, на котором остался беловатый след. След выглядел припухшим. Повертев рукой, я подула, как на ожог. "Мылила, стирала, сорвалось с пальца?" - отводя глаза, он нанизывал одно на другое. "Вроде того", - я ответила, перебирая листы. "Значит случайность?" Я молчала. "Если случайности кончатся, мы могли бы уехать", Митя усмехнулся. "А если нет?" Я спрашивала о случайностях. "В таком случае я уеду один". - "Если для тебя этот случай - такой, стоит ли полагаться на случайности?" - "А я и не полагаюсь", - на моих глазах он веселел от ненависти. Она одна была действенным снадобьем, возвращающим к жизни. "Ну, как отцы-богоносцы?" - Конечно, он спрашивал о книге, хотел узнать мое мнение и высказать свое, но голос звучал напряженно, словно речь шла о нашей с ним жизни - как с кольцом. Яснее ясного, как будто видела насквозь, я понимала, если сейчас я признаюсь в том, что, как бы то ни было, я не могу осудить живоцерковников, Митя никогда не простит.
"Каков Красницкий? - не дождавшись, он заговорил сам. В голосе пело злое восхищение: - Диктатор! Священник-доносчик, благонадежнейший из благонадежных, да что там, отец русского политического доноса". Митя выругался. "Они же разошлись, - я возразила робко, имея в виду, что, в конце концов, обновленцы раскусили и обличили Красницкого". - "Расходятся с друзьями или... - он покосился на припухший след. - Да разве дело в том, чтобы разойтись! Как можно было сходиться, когда он, задолго до всей истории, выступая печатно, говорил, что евреи используют христианскую кровь? А потом, когда разошлись! Ведь не до, а после процесса!" - скорыми шагами он заходил взад и вперед. То, о чем говорил Митя, я помнила и сама. Страшные свидетельства священника-обновленца Красницкого на процессе митрополита Вениамина, устроенном большевиками. Каждое его показание - удавка на шеи обреченных. Подавленная, я слушала.
Митя обличал церковников в том, что они свидетельствовали друг на друга под хищные оскалы большевиков. Он говорил правду, ничего, кроме правды, но что-то мешало мне откликнуться. "Антонин отложился от Красницкого", - я сказала тихо, ради более важной правды. "Неужели? - Митя вскинулся. - Ах, да, как же, помню, говорит, нет Христа между нами, так? Обрядоверие. Над овечкой поп кадил, умерла овечка", - он запел, кривляясь.
"Это теперь, когда тебе все ясно, ясно, к чему пришло. Но тогда... Разойтись не так уж просто", - я сказала, глядя мимо ободка. "Если бы я хотел, я бы сделал, - он поймал мой криво брошенный взгляд, как ловят стрелу, пущенную мимо, - но я хочу одного - уехать. Все, что здесь, я ненавижу!" Пойманная стрела дрожала в его руке. "И меня?" - я спросила, слушая ноющее оперение.
"И тебя", - он повторил за мной больным эхом. Теперь он заговорил мрачно, сбивчиво и смутно, но это смутное обличало меня. По-Митиному выходило, что именно я воплощаю черты, которые он, прирожденный западник, ненавидит в русском народе: во мне нет героизма, но есть идея жертвы, меня не мучают чувства социальной неправды, но влекут странные мистические иллюзии, за которыми я не вижу леса, у меня нет навыков систематического мышления, но есть мышление катастрофическое, он сказал, свойственное любой тоталитарной системе. "Ты вбила себе в голову, что можно обрести внутреннюю свободу - в этой полицейской стране. И когда я думаю об этом, я понимаю: мы - чужие. Если бы не это... - взяв мою пустую руку, он приблизил к глазам. Рука вывернулась и раскрылась. Он вчитывался в ладонь цыганским глазом. - Как сладостно отчизну ненавидеть и жадно ждать ее уничтоженья, - прочитал и выпустил, так и не разобрав линий. Беловатый, оставленный след наливался красным, словно Митя, играя острыми словами, изрезал. Пустой ободок был уязвим, как улитка, с которой сорвали раковину. С отвращением я думала о собственной трусости: знай я заранее, я призналась бы в том, что во многом стою за живоцерковников. Митины обличающие слова саднили. Я не могла припомнить источник, но знала наверное: направленные против меня, они взяты из бахромчатых книг, которые я сама вкладывала ему в руки. С тоской я подумала о временах, когда он, забывая обо мне, листал разрезанные страницы. Ушедшее время представилось мне счастливым. Я вспомнила, когда-то, поглядывая со стороны, я убеждала себя в том, что отчим - неподходящее слово. Теперь, приручив, он настраивал детей против меня. Если бы сейчас, паче чаяния, я рассказала о детях, меня он назвал бы мачехой... Что-то такое и в проповеди, о детях, я силилась вспомнить. Кто-то, кого владыка Никодим назвал младенцами вавилонскими, исчадиями нашей греховности, которые, не медля, следует - о камень...
