"Это странно, но чем дальше, тем сильнее я чувствую себя не то чтобы лишним - другим. Лишние - это раньше, в прошлом веке: Онегин, Печорин... Темы сочинений, детские глупости - на аттестат зрелости. Слава богу, созрел". Я молчала. "В конце концов, мой отъезд - благо, и в первую очередь даже не для меня. Если этот народ желает излечиться, от таких, как я, дЛлжно избавляться мало-помалу". - "Если все, - я вздрогнула, - уедут, что же останется, здесь..." - "То, к чему они все, - широко и размашисто он обвел рукой, собственно, и стремятся: единообразие. Ради этой благостыни принесены такие неимоверные жертвы, что, откажись я уехать, это - само по себе - грех". "Пусть лучше они... уедут", - я боялась заплакать. "Как ты себе представляешь? - Митя поднял бровь. - Массовый исход, наподобие саранчи? Когда-нибудь, возможно, и случится. Обглодают здесь - поворотят туда: рыдать на реках Вавилонских. Надеюсь не дожить. Кстати, на твоем месте я не стал бы особенно обольщаться. Сама не заметишь, как превратишься в прожорливое насекомое: крепкие челюсти, выпученные глаза, ты и сейчас любишь выпучивать".
Мягкими шагами подходила тоска - клала руку, выводила вон. Я обернулась к окну, за створками которого притаилось великое множество глядящих, но не заступившихся. "И за меня - некому", - я сказала тихо, самым тихим голосом. Время подходило к концу. Серые пристальные глаза, полные ненависти, оглядывали мое тело, приноравливаясь. Я услышала стук и не удивилась: так и должно, когда выводят, за стенами, во дворе. Прицелившиеся глаза вскинулись и опустились. Забыв обо мне, Митя шел к двери, ступая осторожно. Из-за двери слышались голоса. Визгливый заходился за створками: давно уже замечают, дверь-то вроде заколочена, а по вечерам кто-то шастает, да и свет, уже подходили - заглянуть, но окно высокое, и на цыпочках не глянешь, наделают пожара, взлетим в воздух, потом ищи-свищи, а кто отвечать. Другой, потише, отвечал гулко, дескать, вроде никого, но визгливый, переходя на свистящий шепот, возражал, что чует - есть. Взявшись за косяк, Митя прильнул ухом. За дверью шипели змеино.
Стихло. Митя обернулся: "Дворничиха, выследила, когда входили..." "Плохо, но не смертельно", - я вспомнила Оруэлла. "Нет, конечно, - мне показалось, он застыдился явного испуга, - неудобно перед Серегой, дал ключ, просил соблюдать, а тут, видишь... - Митя замер. - А, представляешь, если бы и у них ключи - заходят, а здесь, - глазами он повел на книгу, - и ничего не докажешь - отпечатки пальцев". - "Ага, а у них с собой передвижная лаборатория, здесь бы и сняли". - "У них везде передвижная, - он отозвался высокомерно, - им и двигаться не надо, все движутся сами, но всегда в их направлении..." - Распахнув сумку, он уталкивал рукопись. Мне пришла странная мысль: "Не советую, - я сказала медленно, словно обдумывая, - выносить лучше мне. Во-первых, я женщина, на меня вряд ли, а во-вторых, уж если... тема церковная, скажу - жена священника, книжка - по специальности", - я вспомнила таможенные ухищрения. Митя обернулся, не чуя подвоха. Он смотрел на меня тревожно: "А тебе... Не страшно?" Усмехаясь, я протянула пустую руку: "А мне все равно. Ты правильно сказал, вбила в голову... От места действия не зависит, так что - и там..." Я говорила, содрогаясь от отвращения - к себе. Холодное стояло во взгляде - Митя почуял.
