"Судя по всему, здесь нам больше не видеться", - он сказал тихо и отрешенно, словно принимал как должное чужое решение. "Здесь - это где: на свободе, в этой стране, на этом свете?" - я не могла остановиться. Он вслушивался, не понимая: "Господи, да здесь, в мастерской", - свободной рукой он обвел стены. Темная картина, висевшая в дальнем углу, вспыхнула. Солнце, уходящее за Неву, залило последним светом. В первый раз я обратила внимание: на самом деле это была не картина. На жестком листе картона топорщился выеденный остов омара - красноватый и огромный. "Ты замечал раньше?" - я спросила, все-таки опасаясь приблизиться. "Конечно, - Митя отвечал недоуменно, - сразу, а..." - "Если за ней телеэкран, а за нами наблюдают, - я перебила весело, - сейчас она должна упасть". Он смотрел на меня со злобой. Я подумала, вот теперь, наконец, меня есть за что ненавидеть. Мысль о заслуженной ненависти наполняла торжеством. Если бы я могла, я сделала бы так, чтобы за нами пришли. В этот торжествующий миг я готова была жертвовать всем, чтобы мысли, которым Митя приносил меня в жертву, на самом деле воплотились. Я глядела на красный остов застывшим, собранным взглядом, как делала всегда, когда сосредотачивалась над бахромчатой строкой. Теперь я должна была услышать звук, из которого, словно вода из необожженного глиняного сосуда, тонкой струйкой сочатся слова. Ни звука, ни слов не было. Я смотрела пристально, не моргая. Красноватый панцирь, дрожавший в воздухе, издал короткий щелчок, похожий на дальнюю петарду, и сразу же вслед - медленно и беззвучно, словно в немом кино, - жесткий картонный лист соскользнул со стены и повалился вниз. Пустой остов, похожий на рыцарские латы, изъеденные красноватой ржавчиной, ударился об пол и разлетелся на мелкие осколки. Сведенные отростки двупалой клешни подкатились под ноги. Не успев проводить взглядом, я проследила за Митиным: его глаза уперлись в пустой квадрат. Он смотрел пристально и доверчиво, словно грязная стенная гладь действительно должна была вспыхнуть.
"Мы - покойники", - я сказала, наслаждаясь. Он обернулся недоуменно. Присев, я шарила по полу, как будто искала камень. Двуострый остов клешни попался сразу. Я подняла и восставила вверх, как перпендикуляр: "Обрядоверие? Вот - наглядное пособие. Двоеперстие, причина первого церковного раскола, так считают большевики, атеисты и ты - атеист и большевик, - боярыней Морозовой я воздевала клешню, - ты - плоть от их плоти. Для тебя все ясно заранее: кто не с нами, тот - против. - Отвернувшись от телеэкрана, Митя вслушивался: то, что я позволила, не охватывалось его сознанием. "Как ты это сделала?" - он снова всматривался в пустой квадрат. "Подпилила заранее, - я сказала зло, - не бойся, чуда здесь нет, да и откуда взяться, среди нас - покойников. Нас самих впору воскрешать. Представляю, воскресение нового Лазаря, выход из пещеры. Все ждут, немая сцена, и тут являемся мы - все в белом, только не в пеленах, как тот, а в белых книжных листах с черными буковками. Ты думаешь, бумажные листики спасают от смерти? Нет, - я сказала, - чудо свершили большевики, создали нас по своему образу и подобию". Я замолчала. Больше было не о чем. Я стояла у входа в пещеру, откуда уже не слышалось звуков. Темные валуны, завалившие вход, весили больше, чем было по силам. Из этой пещеры я могла вынести одни пустые пелены. "Давай книгу", - я протянула руку. Митя распахнул сумку и вынул. "Может быть, лучше я?", - он предложил неуверенно. "Там никого нет, разошлись, телевизоры смотрят", - я мотнула головой на пустую стену.
"Пожалуйста, позвони мне", - он попросил словами записки, поданной в мою руку. Слова, прежде причинявшие боль, отскочили от души, как от панциря. Я стояла, не шевелясь, словно сама была выеденным омаром, прибитым к фанерному листу. Пальцы, втиснутые в двуострые щупальца, сводило болью. За фанерной доской, на которой я держалась, зияла стенная пустота. "Пожалуйста, позвони мне", - он повторил тише и глуше, словно из глубины пещеры, в которой, объятые любовью, лежали наши тела. Он повторил и в третий, как будто спешил успеть до утреннего петуха. Не отвечая, я оглядывалась: "Надо прибрать", - я вспомнила о тщательно убирающей смерти. "Да вроде... - Митя огляделся неуверенно, - разве что с пола", - присев, он сметал в ладонь мелкие, красноватые осколки. Я смотрела, как он ползает по полу, подбирая неловко. Пальцы, сметавшие в горсть, были слабыми и негибкими, как у мальчика, сидевшего над зеленой книгой, полной насекомых. "Может, Серега склеит", - он ссыпал из горсти на подоконник и сложил крупные - горкой. Теперь все выглядело прибранным. В сумке звякнуло. "Хочешь вина?.. Я принес с собой". - Помедлив, он вытянул.
