Лавров полностью

Муравьевская комиссия 1866 года нашла, что в этом анекдоте «отвергаются верования народа в самодержавные права государя и в насмешливом виде представляется постепенной ход реформ». Так оно, конечно, и было. Не побоявшись признать, что статья «Постепенно» написана им, Лавров заявил, что направлена она лишь против тех литераторов, которые постоянно твердили о необходимости постепенности и только постепенности во всем. «Что касается самодержавной власти, эти слова даже в статье не встречаются… и едва ли правильно читать между строками порицание самодержавию…»

Надежды на восстание крестьян в 1863 году не оправдались. Но год этот оказался все же неспокойным: вновь «заговорила» Польша, здесь поднялась новая волна национально-освободительного движения против политики царизма.

Из дневника Е. А. Штакеншнейдер. 1863 год, 21 февраля: «Великий день 19 февраля прошел, как проходит у нас все великое, — незаметным, не оцененным вполне. Но с какой точки смотрело на него правительство, что приготовило войско и велело запереть в Петербурге все ворота и всем дворникам быть при них?…Появилась еще прокламация, и едва ли не лучшая из всех являвшихся до сих пор. Это прокламация с печатью «Земля и воля» но поводу Польши… упаси бог от беды. Потянут опять невинных с виновными, опять жертвы падут; а их, юных и радостных и готовых идти на жертвоприношение, хоть на заклание, так много».

17 марта: «…Видела довольно много Лаврова… В четверг выпускают Кудиновича, он просидел в крепости девять месяцев. Чернышевский еще сидит; взяты и авторы последней прокламации о Польше («Земля и воля») Жуков и Степанов. Они приговорены к расстрелянию. Вот и еще жертвы».

25 марта: «Вышел «Современник» № 3. В нем роман Чернышевского («Что делать?» — Авт.). Я этим романом наэлектризована. Он мне доставил наслаждение, какое доставляли книги в юные годы, он мне согрел душу своим высоконравственным направлением, наконец, он объяснил то восторженное… поклонение… иначе назвать не умею, которое питает к его автору молодое поколение, то влияние, которое он на него имеет».

20 апреля: «Раскольники прислали государю адрес с проявлением верноподданнических чувств, предложением двадцати пяти миллионов рублей серебром и некоторыми просьбами о льготах. Адрес подписан пятьюдесятью или шестьюдесятью тысячами! «А мы-то, православные?» — говорю я Лаврову.

«Да ведь это верноподданнический, такой бы и мы подписали», — отвечает Лавров.

«Попробуйте, — говорю я, — никто не подпишет, не поверят». Лавров захохотал во все горло.

«Не поверят! — говорил он, — не поверят…» — и еще пуще хохотал…

Вышла новая, вторая прокламация под фирмою «Земля и воля».

Надо же: в этот именно день, 20 апреля, жандармы сообщали: «В настоящее время учреждено особенно строгое наблюдение за полковником П. Л. Лавровым, который сильно подозревается в революционных происках. О последствиях будет донесено».

Очевидно, Лаврова подозревали в близости к обществу «Земля и воля». Однако «строгое наблюдение» желаемых результатов не дало. Конспиратором ли Лавров хорошим был или и в самом деле в конспирациях не участвовал?

Но тогда почему именно он вызвал такое гневное раздражение у одного из соратников Каткова (и, кстати, далекого родственника Петра Лавровича) — П. К. Щебальского. Где-то около этого времени он прислал Лаврову «дружеское» письмо. В письме резко осуждались действия революционеров («Ваша партия», — обращаясь к Лаврову, писал Щебальский) и выдвигалось прямое обвинение в измене: «Я уверен, что выраженный вами образ мыслей в польских нынешних делах повредит вам в общественном мнении, как повредили поджоги и прокламации. Вы не читаете ничего, что не ваше, не видите никого, кто не ваш, и поэтому думаете, как и нынешней весной, что все с вами, но неужели все недавние попытки действовать, все поползновения Огарева и Герцена прельстить народ и общество не обнаружили перед вами настоящего положения общественного мнения?»

На следствии Лавров, как только мог, доказывал свою непричастность к тому, в чем обвинял его Щебальский. Он утверждал, что сочувствия полякам, точнее, восстанию в Польше, «нигде и ни в каком кружке собственно не было», что употребленное Щебальским выражение «Ваша партия» не имеет смысла, поскольку в петербургской литературе господствовала крайняя разрозненность и общая деятельность была почти невозможна. В общем, словами «Ваша партия» в письме Щебальского обозначены все те, кто не сочувствовал «Московским ведомостям» Каткова, кто позволял себе резко отзываться о литературных или ученых знаменитостях. «…Никаких мнений ии по поджогам, ни по прокламациям, ни по польскому делу я никогда и нигде в печати не заявлял и откровенно говорю, что ни в поджогах, ни в прокламациях участия никакого не принимал».

Ну ладно, пусть все так и было, но об образе-то мыслей Лаврова мы знаем: не сочувствовать полякам, не сочувствовать преследуемым царским властям революционерам он не мог.