2 апреля. Запись в дневнике Никитенко: «А вот Петр Лаврыч кричит: нам нужно крови, крови! И его слушают три-четыре медицинских студента да две-три девочки, им же обращенные в нигилисток…»
Нет, не мог Петр Лаврович призывать к пролитию крови — у самого кровью сердце обливалось.
И вдруг, 4 апреля, как бомба — выстрел Дмитрия Каракозова в царя. У Летнего сада.
Из приказов по Михайловской Артиллерийской академии и училищу, 1866 год, № 115, 4 апреля: «По случаю благополучного избавления Государя Императора от покушения убийцы на драгоценную жизнь Его Величества будет отслужено благодарственное молебствие в церкви училища во вторник 5-го апреля в И часов утра. На молебствии быть всем служащим при училище, равно юнкерам и начальным чинам, причем одетыми быть в полной парадной форме.
Не только молебствия были, но и парад войск, 6 апреля. Платов попросил высочайшего разрешения на то, чтоб и воспитанники Артиллерийского училища были на этом параде. Царь милостиво разрешил. И на самом параде сказал Платову: «Поблагодари твою молодежь за похвальные чувства. Я им вполне верю». Новое царствование — новые слова. Николай I юнкеров-артиллеристов не любил, презрительно называл их студентами…
Слова-то новые, да политика все та же. Начали
12 апреля арестовали Николая Курочкина — это было уже близко.
Аресты арестами, а публика славила крестьянина Комиссарова, будто бы толкнувшего «убийцу» в момент выстрела. В театре давали «Жизнь за царя». Зрители неистовствовали, выражая верноподданнические чувства, свой восторг новому спасителю России; театр дрожал от криков и рукоплесканий. Слушал, смотрел на это Лавров, силился улыбнуться — и не мог: слезы мешали.
Согласно расписанию, утвержденному 13 апреля, Лавров должен был участвовать в академической комиссии годового экзамена по математике 15, 16, 26 апреля и 2 мая. Но 26-го комиссия оказалась в неполном составе — Лаврова накануне арестовали.
А уже недели за две до этого «общество» «видело» Лаврова посаженным. Слухи разные ходили, кто что рассказывал: взяли ночью с постели, арестовали в стенах академии, нет, во время заутрени во дворце…
Так как молва очень часто примешивала к обыскам и арестам имя Лаврова, то Елена Андреевна, уезжая на несколько дней на мызу близ Гатчины, предложила Лаврову дать ей на хранение его бумаги и книги. Минуту поколебавшись, Петр Лаврович протянул ей небольшую пачку старых, пожелтевших уже писем и свой юношеский дневник. Самое заветное, что желал он уберечь от истребления, от постороннего глаза…
Как-то раз, когда Лавров выходил из ялика на том берегу, где находилась академия, куда он отправлялся на экзамен, к нему подошел незнакомый молодой человек. Назвавшись учеником Лаврова, он сказал ему, что только что собственными глазами видел предписание о его аресте — сегодня же, в залах академии. Он умолял не ходить туда и тут же на берегу предлагал Лаврову фальшивый паспорт и деньги для немедленного побега за границу («За несколько дней до моего ареста… я имел возможность эмигрировать, и меня предупреждали, что я буду арестован», — напишет три года спустя Лавров князю А. А. Суворову).
Что было делать? Лавров отправился в академию и только распорядился — на всякий случай — послать записку детям. Но все обошлось На этот раз…
Меж тем Евгения Ивановна решала судьбу Жозефины. И в конце концов пришла к выводу: лучшего выхода, чем женитьба, нет. Вместе с мужем она уговорила девушку дать согласие пойти за Лаврова. А как же Петр Лаврович? Его тоже было решено уговорить.
Такой оборот дела совсем выбил Лаврова из колеи. Он все еще не мог ни на что решиться, не знал, как поступить. Уж лучше бы фатум овладел им и решил все за него!
Так и случилось.
Было воскресенье, 24 апреля. Лавров отправился с Жозефиной в Эрмитаж смотреть картины (это Конради организовали). А потом они обедали вдвоем на квартире Конради (супруги специально для этого случая уехали в Пулково. В этот день, видимо, и произошло решительное объяснение.
Вечером в небольшой угловой квартире на четвертом этаже в доме на Надеждинской, угол Саперного, у Конради собрались: Лавров, Жозефина, Антон, товарищ его, часто бывавший у Лаврова, студент-медик И. И. Крашевский, Елена Андреевна, постоянный гость Конради, только-только ступающий на стезю литературного критика Владимир Викторович Чуйко, да еще подруга Евгении Ивановны толстая красивая девица Фенечка. Сидели за ужином долго. Белая ночь глядела в окно, даже огня свечей видно не было — так светло. Все говорили, говорили — о новостях, о театре, о Деверии в «Прекрасной Елене», всю зиму сводившей с ума Петербург. Лавров был как-то пасмурен, стерт; Жозефина — и так-то не очень эмоциональная — печальнее и тише, чем обыкновенно.
Глубокой ночью раздался звонок. «Верно, к больному», — промолвил Павел Карлович и пошел со свечой в прихожую (прислуга уже спала). Звякнули шпоры: «Полковник Лавров здесь?»
