…Написанная Петром Лавровичем осенью 1869 года статья «Первое письмо провинциала о задачах общественного образования в России» так и осела в его архиве, не увидев света. Статья же эта, пожалуй, лучше всех других, известных нам, характеризует сущность педагогических воззрений Лаврова (народу недостаточно элементарной грамотности, ему нужно развитие…), а заодно положение честного публициста в эпоху безвременья: никогда, даже в самых тяжелых условиях, он не может бросить знамени, это не позволяют ему сделать его убеждения; он не боится смеха «брюхопоклонников», в надежде, что будущее поколение превратит его мысли в дело…
Еще одно публицистическое произведение Лаврова из его кадниковского «провинциального» цикла — «Письмо провинциала о некоторых литературных явлениях» — было напечатано столетие спустя после его создания.
Анализируя в этой статье современную отечественную журналистику, Лавров выделяет три вопроса, отношение к которым разделяет всю прессу по степени се благонамеренности: «Это вопрос о православном духовенстве, с которым связывают обвинение в неверии; вопрос о Польше, с которым связывают обвинение в недостатке патриотизма; вопрос о нашей молодежи 50-х и 60-х г., с которым связывают обвинение в нигилизме — самое страшное из всех». Считая, что «антииигилистическая беллетристика» началась знаменитым типом Базарова из «отцов и детей» Тургенева, Лавров пишет, что этот роман далеко не стоял на точке той ультраблагонамеренности, на которую пытались стать позднейшие беллетристы вроде Писемского, Клюшникова, Авенариуса и др. В то время, когда он был написан, еще можно было предполагать политическую силу в весьма сложном движении, окрещенном названием «нигилизм». «Имея перед собой партию, силу которой переоценивали и приверженцы и противники, партию с влиятельными органами в прессе, с округленными нравственными идеалами, г. Тургенев имел собственно право отнестись к ней односторонне со своей точки зрения; адвокатов у ней было тогда довольно, и они (Лавров имеет в виду прежде всего, конечно, Чернышевского, Добролюбова, Писарева и других влиятельных революционных публицистов. —
Однако вместе с началом полемики о типе Базарова судьба «нигилизма» (читай: русского освободительного движения) быстро изменилась. «Его сила оказалась лишь силою мысли и таланта, а реальная почва общественных привычек и развитие большинства цивилизованного русского общества оказались для него слабою поддержкою. Скоро он был лишен своих главных сил; его органы ослабели; всякая защита его стремлений могла повлечь за собою кару закона, а число лиц, потерпевших действительно подобную кару, было немалочисленно; по силе же мысли, таланта и характера оно было громадно». А в 1866 году период «нигилизма» как заметного явления в истории русской жизни кончился. «Что в нем было необходимого, исторически неизбежного, идеально-нравственного — должно было искать себе других органов, других форм проявления, другого оружия, другого плана действия. Что в нем было личного, мелкого, пустого, карикатурного — или внесло эти элементы в другие лагери, или осталось отжившею формою. Недавние девизы, недавние оружия теперь были современны лишь на могилах павших борцов, над постелью инвалидов, оставивших лучшие свои силы на старом поле битвы. Для нового боя требовалось вперед взять в соображение новую почву и новые усовершенствования военного дела у противников».
«Исторические письма» Лаврова и были попыткой дать теоретическое осмысление этой изменившейся ситуации. И они сразу же нашли и своих критиков, и своего читателя-друга. «Она лежала у нас под изголовьем, — как бы от имени передовой русской молодежи тех лет писал Н. С. Русанов о вышедшей в 1870 году отдельным изданием книге «Исторических писем». — И на нее падали при чтении ночью наши горячие слезы идейного энтузиазма, охватывавшего нас безмерною жаждою жить для благородных идей и умереть за них».
