— Тебя ведь гложет любопытство, отчего я стремлюсь спасти любую человеческую жизнь, как и узнать причину, по которой я покинул отчий дом, отринул богатства рода, принадлежащие мне по рождению, отказался от покровительства родителей, любви и заботы драгоценного брата, — он склонил голову на бок, прикрывая глаза и делая глубокий вдох, чтобы успокоить гнетущие мысли.
— Да, — вновь с непереносимой тоской, пробормотал Анаиэль, и блестящие светлые образы птиц на черном клинке мечника, вторили его горю, — брата я любил больше всего. Он всегда был для меня человеком, которым бы я хотел стать, на кого жаждал бы походить. Я мечтал, чтобы в день своего совершеннолетия, он вознес мне золотой оливковый венец на голову, и смазал чело миром. В тот день бы золотые дворцовые ворота были украшены лозами красных роз, и весь Сион бы утопал в лотосах, а бедняков бы угощали финиками и щербетом, орехами и изюмом, политыми горячим медом. И по иронии, я в свои шестнадцать лет перевязывал раны солдатам на восточных границах, когда проходила череда сражений с бриттами. Я выливал из кувшинов ядовитую кровь и рвоту, жидкости, что вытекали из человеческих тел, и видел, как с невероятной скоростью сильное мужское тело, превращается в обглоданные ссыханием кожу и кости, и как ценные бутыли с водой исстрачивали на омовение, как в чистые ткани перекладывают тела погибших. Но я был счастлив Таор, — шептал мужчина, смотря, как переливаются полыхающие ленты зеленого огня млечного пути.
— Я знал, что спасал людей, — медленно и нерешительно говорил он, больно сглатывая, словно ему с трудом довались последующие слова. — Я возвращал из мертвых в живых, и они плакали, целуя мои руки, шрамы на запястьях, и плакали их дети и возлюбленные, падая на колени перед моими грязными ногами, — безудержно продолжал говорить Анаиэль, вглядываясь в чистое темное небо, как если бы пытался отыскать на звездной карте ответ.
— И тогда я испытывал облегчение от участи, что предрек мне пророк в день толкования.
Он на мгновение остановил свой рассказ, поднимая ладонь, истерзанную шрамом. Для Анаиэля темные линии судьбы казались черными змеями, жгучими червями, поедающими плоть, а уродливый шрам, пересекающий кожу, оберегом. Таор с усилием вытащил меч из зыбких песков, вкладывая его в кожаную кобуру на спине, резко выдергивая петли и узлы тесьмы на плаще, давая материи скатиться по его могучим предплечьям и торсу к земле. Он осмотрел заточенные кинжалы на кожаной перевязи, охватывающей его сильную грудь, и, не смотря на своего спутника, твердо сказал, проводя мозолистыми пальцами по острому лезвию охотничьего ножа:
— Мне не важно, что сказал прорицатель. Узнаю я Вашу судьбу или нет, ничего и никогда не изменится, какие бы поступки бы Вам не предрекли, какой бы суровой путь не лежал впереди. Я всегда буду Вашей правой рукой, мечом, который будет убивать и спасать, лишь бы на то была Ваша воля, — с возбуждением в голосе и огнем безумия в глазах говорил прислужник, и волосы его были темны, как умирающий клевер в осеннем дожде.
— Я буду щитом и даже после своей смерти. Я стану мстительным духом, ибо говорят, что если дух силен, он сможет воплотиться в смерч. И я не отпущу из своих когтей Ваших врагов, я растерзаю каждого, кто осмелится встать перед Вашими желаниями, мой господин, — с почтением склонив голову, сдавленно завершил он.
— Я всего лишь Ваше оружие, используйте меня, как инструмент для достижения желаемых и вожделенных сердцем целей, — шептал он в молитве, проклятии и клятве, и глаза седых туманов погрузились в темную глубину ночного океана. Жестокий, пронизывающий до костей ветер налетел с неба, и конечности мечника дрожали от холода, зубы содрогались, свирепые длинные клыки северного ветра очерчивали огромными ледяными когтями его лицо, прикасаясь к шраму на щеке, замерзая кристальным инеем на бровях, как сизые росы на ирисах. Его же ладони, на мече плавились от жара и истекали багровой кровью. Нестерпимая боль прожигала каждый нерв, дрожь охватила сильное тело, словно испытываемая агония, была залогом его правдивых слов. Серебряный свет, отблесками искрящегося снега, покрыл пески под ногами, как бегущие ручьи, освещая далекие песчаные долины и засушливые дюны, сверкающие башни белоснежного фрегата. И как в причудливом сне переливалась сизая дымка, тонкая как прозрачная батистовая ткань, и в воздух взмыли соколы, и в небесах шумела нежная песня их крыльев, рассекающие порывы вторящего их перьям ветра. Он был опьянен красотою белого света, как от славного красного вина, горячившего горло, оставляющую сладость на кончике языка, и не мог опустить свой взгляд, даже когда зачарованные птицы исчезли, растворяясь в синеющей темноте.
Таор поднял свой взор, смотря, как кружевные завихрения ветров сплетаются в холодных потоках в белых тигров и золотых львов с золотою шкурой, и косматая грива горящим пламенем вздымалась до самых небес.
