— Наподобие того… Он тут же поставил все точки над «и». Сказал, что он профессиональный бродяга, алкоголик, лишенный отцовства, что сидел за героин пять лет. Самое главное, говорит, что он должен написать роман, пока не сдохнет. И сразу же показал пистолет, засунутый у него за ремень дулом вниз. Сказал, что должен беречь себя для книги.
— Нацелен туда, куда надо.
— Он мне сказал, что ночует в таких притонах, что мне и не снилось. Он сказал, что я не представляю, насколько опасна жизнь.
— У нас все впереди, Грабор.
Лиза вежливо переступала мили основного калифорнийского шоссе и скучала.
— Он полез на полку, достал пачку бумаг, страниц сорок. «Ты знаешь, что такое аллитерация? Идиоматика, тебе будет трудно понять». — Он писал такие куски, похожие на стихи в прозе, очень запутанные… как в Библии… Но, там, как он уверял, должен проступить сюжет, и все это станет романом. Кого-кого, а Джойса я переплюну, говорит.
— Зачем?
— Верблюд.
— Ты взял у него автограф?
— Еще лучше. Он полюбил меня как брата. Говорит, мы братья. Гитлер расстреливал евреев и цыган. Цыган и еврей братья навек. Он ненавидел все немецкое, даже пиво. Говорит, приеду в Сиэтл, выпью «Молсона» или «Лосиной Головы». У него на время дороги сухой закон, у меня — поминки. Он ехал к своей подруге через всю страну. Просто чтобы отлежаться.
— Как интересно, — сказала Лизонька, затормозила и встала у правой обочины. — Колесо спустило.
Грабор вылез из машины, обошел ее по периметру. Лизонька за это время успела переползти на его место. Грабор оценил маневр, сел за руль, пощелкал клюшкой, чтоб привыкнуть.
— Одно время он жил в Альбукерке, — сказал Грабор, двигаясь с места. — В мертвой машине где-то между Юниверсити и Манул. Мы с ним спелись еще и из-за того, что я тоже когда-то жил в Новой Мексике. Мыться он ходил в университетский бассейн, у него там знакомые. Говорит, что выпивал галлон виски за два дня. У него была такая норма. Потом его машину сожгли, а его посадили.
— Грабор, а какая у тебя норма? — в голосе Лизы проснулось женское.
— Другая. Мы с тобой вообще не знаем меры, — сказал Грабор, не очень-то в это веря. — Он всю дорогу размышлял об евреях и о том, какая правильная страна Америка. Рассказывал хрен знает что о трущобах, неграх и проститутках. А ты, говорит, просто ничего не хочешь замечать. Ты всю жизнь только и делал, что радовался жизни. Я согласился. Почему я всю жизнь должен думать об евреях и проститутках? Я глотал эти самолетные пилюли с коньяком, ссылаясь на смерть еврейского друга. Он тоже что-то глотал в сортире. Возвращается и спрашивает в десятый раз: «Правда, что Жуков сам застрелил Берию?» Конечно, отвечаю. Он поспит и опять: «Сам выстрелил?» Он вышел в Александрии. Его проводники знали, все проводники, во всех поездах. И со мною он их всех познакомил. Он так важно-важно со мной попрощался: «Жид. Вечный Жид. Никогда не доверяй бабам». И ушел.
— Жуков сам стрелял?
— Кто-то должен защитить честь нации.
Стемнело, приближался Лос-Анджелес, дождь превратился в сплошной поток, в котором еле-еле, словно по дну океана, ползли машинки. Их огни сливались в общее месиво, Грабор следил только за красными лампами идущего впереди автомобиля. Лизонька дремала и просыпалась лишь затем, чтоб зажечь Грабору сигарету. Осветился портрет великого Элвиса Пресли, его близнец выступал теперь за него в Лас-Вегасе. Он был в такой же, как у Пресли, одежде и так же, как он, раскрывал рот на промокшем электрическом плакате.
