Он ничего не сказал. Смотрел на пламя. Отпил вина. Долгим глотком.
– Прошло много времени, Тэссия, – продолжил он, и в голосе проросла новая нота – не угроза, а… настойчивость. Глухое, сдерживаемое желание. – Я хочу тебя снова. Здесь. Сейчас. Но не как тогда. – Взгляд нашел ее. Глаза – темные, как чащоба за окном. – Готова ли ты? Ко мне? К тому, что я могу дать теперь?
Нежность не обещал. Обещал лишь себя. Страсть, власть, но, возможно, без прежнего разрушительного безумия. Сердце забилось чаще – не только от страха, но и от чего-то иного. Предвкушения? Вызова? Она кивнула, почти незаметно.
– Да.
Он встал. Медленно. Подошел к тяжелому сундуку у стены, открыл его. Достал не плети или веревки, а… альбом для рисования и коробку с углем. Поставил кресло напротив камина, в луч света.
– Разденься, – приказал, голос вновь обрел привычную властность, но без прежней ледяной жестокости. – И встань на колени. Здесь. – Указал на мех перед камином. – Красиво. Хочу видеть тебя такой и запомнить.
Под видимым спокойствием в Александре клокотало. Мысли о дочери убийцы сплетались с иным.
Она на коленях. Дочь врага. Трофей. Просто тело… Красивое тело. Линии угля ложатся на бумагу, повторяя изгибы, которые его взгляд выхватывал еще до этого. Но там была ярость, ледяная и режущая. Сейчас… Сейчас в висках стучит иное. Горячее, глухое. Жажда. Не раздавить, не сломать – а… взять. Обладать. И это смущает сильнее гнева. Нет. Тело. Только тело. Нарисую – и пойму. И вырву эту слабость.
Тэссия, сгорая от стыда, но с необъяснимым спокойствием в глубине души, выполнила приказ. Одежда легла на теплый мех. Она встала на колени, выпрямив спину, откинув голову, чтобы волосы каскадом спадали на спину. Руки сложила на бедрах. Огонь камина ласкал кожу, отбрасывая золотистые блики и глубокие, пляшущие тени. Она чувствовала его взгляд – тяжелый, изучающий каждый изгиб. Но не унижающий. Исследующий.
Рука Александра уверенно двигалась по бумаге. Слышался лишь шорох угля и треск огня. Чтобы разрядить невыносимое напряжение, Тэссия заговорила, глядя куда-то поверх его плеча, в темный угол, где висела старая тетива лука:
– В Вечнолесье… – голос дрогнул, но она продолжила, – …я любила собирать цветы и ягодки. Утром, по росе. Мать учила различать разные травы: что от лихорадки, что для ран, что для… сна. А брат… – легкая тень улыбки тронула губы, – …брат учил меня стрелять и обращаться с кинжалами. Говорил, глаз острый. Я не воин, но в мишень… или в яблоко на ветке… попадала. Любила тишину леса. Запах мха после дождя… Теплый свет сквозь листву…
Она говорила о доме. О мире, который он поклялся стереть. Но в голосе не было вызова. Лишь тоска. И странное принятие. Принятие того, что этот мир здесь, в его логове, теперь – ее единственная реальность.
Александр слушал. Не перебивал. Рука рисовала, но взгляд стал глубже. Образы вплетались в линии на бумаге.
Наконец, он отложил альбом. Уголь. Подошел. Не спеша. Встал перед ней. Его тень накрыла ее. Он смотрел вниз, на ее лицо, поднятое к нему. В глазах – не страх. Доверие? Вызов? Готовность принять его?
Не приказал. Не швырнул на мех. Он медленно опустился рядом. Колени коснулись ее коленей. Руки поднялись, коснулись ее лица. Большие пальцы провели по скулам. Прикосновение было неожиданно… бережным. Пытливым.
Потом он поцеловал ее. Не как захватчик. Как человек, открывающий неизведанную землю. Глубоко, медленно, давая ей время ответить. И она ответила. Руки поднялись, коснулись его шеи, вплелись в густые волосы у затылка.
Его губы еще хранили вкус ее ответного поцелуя, когда руки скользнули вниз, обвивая талию. Он мягко направил ее не к ковру под ногами, а туда, где груда мехов купалась в самом жарком сиянии камина. Каждое прикосновение теперь было ключом, отпирающим невидимые оковы не грубой силой, а лаской, которая разжигала огонь не ярости, а взаимного, жадного желания. Он знал ее тело теперь. Помнил, где оставил боль. Обходил эти места или касался так, чтобы боль сменилась натянутой струной иного чувства. Ладони скользили по ее спине, вдоль позвоночника, обрисовывая лопатки, возвращаясь к лицу, шее, груди. Губы следовали за руками, оставляя не метки, а обещания. Он был умелым. Терпеливым. Дающим. Ощущения заставляли ее тело выгибаться не в попытке бегства, а в поиске большего. Его дыхание учащалось, срывалось на низкий стон, когда ее пальцы впивались в его плечи, когда она сама, теряя осторожность, тянулась к нему, отвечая на каждое движение.
Как она отзывается… Каждый вздох, каждый стон… глубже, чем эхо боли. Ее тепло, шепот его имени – не угли, а… вода. Опасная, живая, смывающая пепел с его ран. Нет! Не вода! Огонь. Она – огонь, и он горит в его же крепости, и тушить… не хочется. Только этот миг, где ее отдача рушит все редуты, возведенные годами.