Он вел ее к вершине не яростным штурмом, а умелым восхождением, зная тропы, чувствуя каждый ее отклик. И когда волна накрыла ее, сломав в тихом, прерывистом крике, он последовал за ней, его собственное освобождение вырвалось не рыком триумфа, а глубоким, сдавленным стоном, в котором было больше потрясения, чем победы.
Они лежали в сплетении тел и мехов, дыша в унисон, слушая, как трещит огонь. Его рука лежала на ее животе. Он смотрел в черноту потолка, где плясали отблески пламени.
Александр почувствовал, как внутри что-то надломилось с тихим, окончательным треском.
Что он наделал? Не с ней. С собой. Она вошла не только в его логово. Она вошла… под кожу. И выгнать ее… уже немыслимо. Просто тело? Одна из многих? Ложь. Страшная, сладкая ложь. Разницу он ощущал каждой клеткой. И это знание… страшнее любого врага. Страшнее памяти. Как победить… желание не обладать, а… принадлежать?
Тэссия прижалась щекой к его груди. Слушала бешеный стук его сердца. Гораздо громче, чем в купальне. Гораздо честнее. Она не улыбалась. Но внутри росла тихая уверенность, твердая, как скала под снегом. Лед не просто тронулся – он таял, обнажая почву, где уже пробивалось нечто новое. Хрупкий росток под беспощадным небом, но – живой. Он привел ее в свое последнее убежище. И потерял его. Навсегда.
********
На следующий день в охотничьем домике Александр, скупой на слова и жесты, ткнул пальцем в ближайший снежный холм:
– Вот там, за тем бугром… играли с сестрой. – Голос, обычно такой твердый, дрогнул на последних словах. – Мать потом отчитывала за промокшие варежки до самых сумерек…
Оборвался. Резко отвернулся. Спина напряглась, как тетива перед выстрелом.
Боль в его голосе, эта внезапная щемящая трещина в броне – ударила Тэссу сильнее зимнего ветра. Не думая, почти не дыша, она наклонилась, набрала горсть рыхлого снега и метнула ему в спину. Снежок!
Александр вздрогнул, обернулся. В глазах мелькнуло привычное негодование, но почти сразу его сменила искорка чего-то иного. Уголки губ дрогнули, а затем расплылись в медленной, настоящей улыбке, осветившей все его суровое лицо.
– Пленнице, – произнес он низко, с оттенком игривой угрозы, – сейчас действительно не поздоровится. Дерзость требует урока, милая Тэсса.
Он сделал один стремительный шаг. Тэсса вскрикнула, попыталась увернуться, но сильные руки схватили ее, легко подняли и перекинули через плечо. Она забилась, смеясь и протестуя, но он, не обращая внимания на ее легкие удары кулачками по спине, уверенно понес через порог обратно в тепло дома. Там, в центре главной комнаты, он осторожно поставил ее на ноги, но не отпустил, крепко держа за плечи. Дыхание его сбилось, но не от усилия, а от чего-то иного, что колотилось у него внутри.
Он смотрел на нее так пристально, что Тэссе стало жарко.
– Знаешь, – начал он тихо, почти с изумлением, – с первого взгляда, в Долине… я почувствовал. Что-то… сдвинулось. Во мне.
Он покачал головой, выражение мучительного непонимания исказило его черты.
– Я не знаю, готов ли я сдвинуться. Готов ли измениться сам. Я не понимаю, Тэсса. Почему я не злюсь? Почему я не тащу тебя в темницу, не пытаясь выбить признание в несуществующих кознях? Почему я…
Он замолчал, сжав ее плечи так, что кости хрустнули, но тут же ослабил хватку.
– Почему я чувствую тебя здесь, твое тепло, – он прижал кулак к груди, над бешено колотившимся сердцем, – и боюсь… боюсь потерять то, чего едва коснулся? Мы знакомы считанные дни! Я сошел с ума. Выжил из ума окончательно.
Тэсса не испугалась его смятения. Наоборот, ее сердце запело. Она подняла руку и мягко коснулась его щеки, заглядывая в самые глубины его растерянных глаз.
– Твой панцирь, Александр, – прошептала она, улыбаясь сквозь навернувшиеся слезы радости, – он был крепким, да. Но, видимо, не таким уж и непробиваемым, раз сломался так быстро.
Ее слова были не упреком, а приглашением – взглянуть правде в глаза.
Его взгляд смягчился, утонув в ее сиянии. Он наклонился, и его губы коснулись ее губ. Нежно. Медленно. Как будто он смаковал каждое мгновение этой новой, хрупкой близости, вкус доверия и надежды. Когда они наконец разъединились, дыхание их слилось в единый теплый поток.
– Я размышлял эти дни, – сказал он, не отрывая от нее взгляда, его лоб касался ее лба. – И понял… Ты не виновата в поступках своего отца. Так же, как и я… как и я не виноват в поступках своего.
Горечь и облегчение смешались в его голосе.
– Возможно, та проклятая прорицательница была права. Путь гнева, мести… он ведет только в пропасть. Тупик. Я больше не хочу войны. Что ты со мной сделала, женщина?
Он отступил на шаг, создав между ними небольшую, но ощутимую дистанцию. Его лицо вновь стало серьезным, хотя и без прежней ледяной жестокости.
– Но, Тэсса, – голос обрел стальную твердость, – пока я не разберусь в этом хаосе внутри… твое положение не изменится официально, ты – все еще моя пленница. Статус, за который моя прежняя ярость цеплялась бы мертвой хваткой. Теперь он… режет. Но это – пока единственная твердая почва под моими ногами.