Александр продолжил молчаливое исследование. Роза скользнула по хрупкой ключице, обрисовала линию, словно художник кистью. Опустилась ниже, к ее тайне. Не прижимаясь. Лишь касаясь. Лепестки цеплялись за ткань белья, передавая призрачное ощущение. По коже бежали мурашки – не от холода, от немыслимой, почти болезненной нежности.
– Я… не узнаю тебя, – прошептала она, и в голосе была не только растерянность, но и щемящая надежда.
Александр поднял глаза. Ни триумфа, ни сдержанности. Смесь страха и решимости.
– Броня… тяжела, Тэсса, – слова тихие, как шелест лепестков. – Иногда… ее нужно снять. Совсем. Чтобы дотронуться. Чтобы… почувствовать.
Молчание повисло, хрупкое, как сам бутон. В его глазах мелькнуло что-то дикое – страх перед этой обнаженностью души? И тогда знакомый стальной щелчок прозвучал внутри. Маска. Нужна маска. Хотя бы здесь, где ее уязвимость отражала его собственную. Он резко, почти грубо, отдернул розу, положив ее на стол, как улику.
– Держи руки за спиной, Тэсса, – голос вновь обрел ледяную твердость, но глубже, возможно, лишь он слышал дрожь.
– Да… Александр.
Он снял с них оковы одежды. Его пальцы легко, но властно скользнули вниз, между бедер. Движения точные, контролируемые. Довел до грани, но не дал перейти, снова и снова, заставляя стонать и молить взглядом.
– Пожалуйста… Александр… Я не могу…
– Ты будешь ждать. Пока я не решу, что ты готова.
Авторитет – неоспорим. Она кивнула, еле сдерживаясь, покорно принимая волю, тело трепетало от напряжения.
Александр поднял Тэссию, уложил на диван, руки за спиной. Взял за бедра, контролируя.
– Сейчас ты станешь моей. Окончательно. Прими меня.
Медленно вошел. Она вскрикнула, тело обвило его, принимая до конца. Не двигался сразу, давая ощутить наполненность, его власть внутри. Потом – медленные, глубокие движения. Каждое – демонстрация силы, контроля. Руки держат, направляют, задают ритм. Чувствует каждую эмоцию на ее лице: подчинение, доверие, нарастающее удовольствие.
– Александр… ты… ты везде…
– Да. Внутри тебя. В твоих мыслях. Ты моя, Тэсс.
Ритм ускорился, четкий. Он почувствовал, как внутренние мышцы сжимаются вокруг него, как она приближается к кульминации под его властью. Позволил ей ощутить ее первой, наблюдая, как тело бьется в судорогах наслаждения, пронзенное им. Лишь тогда отпустил контроль, его обладание стало глубже, мощнее, пока не излился в нее с низким стоном, прижимая к груди.
Держал ее, не отпуская. Связанные руки за спиной, тело прижато к его груди. Дыхание выровнялось. Пальцы нежно погладили волосы, спину. Поцеловал макушку, шепча:
– Ты совершенна. Моя послушная. Моя Тэсса.
Осторожно развязал шелк, массируя запястья. Помог встать, поддерживая дрожащие ноги. Укутал в мягкий плед, посадил рядом в кресло, рука обняла плечи. Власть проявлялась теперь в заботе, в абсолютной уверенности обладания.
Тэссия, измученная, но странно умиротворенная физической близостью и жгучим воспоминанием о розе, прижалась. В его власти, такой двойственной, она нашла не только подчинение, но и опору, которую искала ее душа – пусть и опору из льда и стали.
– Завтра я уезжаю, – сказал он. – Надолго. Замок будет под надежной охраной. Твои прогулки – только с Линарой и только в разрешенных местах. Твое поведение – безупречно. Если я услышу хоть намек на непослушание… – Он не закончил. Угроза висела в воздухе тяжелее любых слов. – Ты нужна мне… целой. Пока. Теперь, если пришла в себя, ты можешь идти.
Тэссия встала. Ноги немного дрожали. Она чувствовала на коже следы его пальцев, призрачную прохладу лепестков, слышала эхо его слов "Ты моя". Дверь закрылась за ней с тихим щелчком.
В груди Александра бушевал не шторм – адская кузница. Он метался. Хотел прижать Тэссу и не отпускать, и растоптать, вспоминая Вечнолесье. Там, где ковалась броня из гнева и льда, плавилось все. Каждый вдох обжигал горло, словно он вдыхал пепел. Пепел памяти. Пепел прошлого.
Тэсса.
Одно имя – как нож меж ребер, не убивающий, а живой, пульсирующий болью и… чем-то другим. Сладким, как первый глоток после жажды, и отравленным. Дочь отца-убийцы. Дочь поджигателя, чье пламя поглотило смех матери и сестры.
Он стоял у окна, сжимая подоконник до побеления костяшек. Его твердыня, тюрьма, царство – вдруг хрупкая скорлупа. Из-за одной пленницы. Не воительницы, не искусительницы, а девушки с глазами лесного полога, сломавшей его мир тихими стонами, редкими улыбками-зарницами, своей мягкостью. Она не штурмовала крепость – просачивалась, как вода сквозь камень, размывая устои ненависти.
«Она станет ключом…» – эхом прозвучал шепот прорицательницы. Ключом к чему? Забвению? Прощению? Нет! К новой агонии! Ключ, отпирающий сундук с тенями прошлого, с болью, скрытой гневом.
– Как? – прошипел он в тишину.
Как смотреть на нее, зная? Как не видеть в ее чертах лица, искаженные пламенем? Как заглушить трепет в груди?