Как-то Дариен обсудил с Фокстоллом свои планы, что было еще одной его ошибкой.
— Да.
Фокстолла можно было бы выставить силой, но оно того не стоило. Без женщин и выпивки он и сам скоро уйдет.
— Я заметил, что пока тебе не очень-то рады, — заметил Фокстолл с едва заметной усмешкой.
— Еще рано говорить. Я пока пробую воду.
— Можешь сколько угодно совать ноги в реку под названием «Высшее Общество», лед от этого не растает.
— Дебенхеймы у меня в руках.
Фокстолл захихикал.
— Наверное, самая молодая из них. Спелая ягодка, если можно так выразиться.
Дариен стиснул зубы и процедил:
— Шпионишь за мной, Мэт?
— Мельком увидел вас вместе. Ты считаешь, что сможешь пробиться туда? Безнадежные мечты. То же самое, увы, и с ее веселой кузиной.
— Оставь мисс Дебенхейм в покое.
— Я больше тебе не подчиняюсь, а мисс Дебенхейм не желает оставаться в покое, поверь мне. Думаю, что у нее весьма приличное приданое, а у ее кузины и того больше, как считаешь?
Дариен бросил на него предостерегающий взгляд, но Фокстолл не отступил, лишь засмеялся.
— Вижу, ты считаешь точно так же! Это и есть тот самый тайный план, или ты просто от нее без ума?
В нем разгоралось желание совершить убийство, но это пламя лучше сразу загасить.
— План, конечно. Она не в моем вкусе.
— Ну да, неразговорчивая девственница, — согласился Фокстолл.
— Ладно, достаточно. — Дариен отложил флейту, чтобы ненароком не сломать.
Теперь Фокстолл забеспокоился.
— Я пожелал бы тебе удачи с ней, но этого не случится: ты слишком сильно напоминаешь своего братца.
— Маркуса? — Дариен посмотрел на Фокстолла с искренним изумлением. — Ни черта подобного!
— Так люди говорили сегодня вечером. Подумай над моим дружеским предостережением. А теперь, друг, ссуди мне денег.
Дариен все еще переваривал слова Фокстолла.
— Сколько?
— Три сотни.
— Зачем?
— Пу заработал воспаление легких и умер. Я могу получить майора, если найду на это деньги.
Когда Дариен увольнялся, Фокстолл намекал на заем, который может стать для него настоящим подарком, но в тот момент он посчитал, что в семейных закромах денег будет немного, а кроме того в любом случае не собирался давать в долг. В мирное время Фокс представлял собой пороховую бочку, готовую вот-вот взорваться. Теперь полк отправляется в Индию, и там будет гораздо больше возможностей для активных действий, но Дариен доверял ему еще меньше, и все из-за разговоров Щенков Канема.
— Извини, не смогу.
— Черт, Канем! Мы ведь всегда и всем с тобой делились.
— Да, делились, но лишь кувшином вина или проституткой.
— Сейчас для тебя это значит примерно столько же. Ты купаешься в деньгах!
— Завоевать себе место в обществе непросто и недешево.
— Я понял, — сказал Фокстолл (оставалось надеяться, что это действительно так).
Дариен попытался смягчить свои слова.
— Подумай про Индию: набобы, рубины, гаремы…
— Я плохой враг, Канем.
Дариен прямо встретил его взгляд.
— Из меня враг еще хуже. Держись подальше от Дебенхеймов.
— Буду делать то, что мне нравится.
Выходя из комнаты, Фокстолл грохотнул дверью.
Дариен перевел дыхание. Мэт Фокстолл никогда не был ему другом: не умел хранить секреты, не искал утешения. Просто они вместе пили, ходили по проституткам, устраивали потасовки. Больше всего, конечно, дрались и испытывали при этом дикую, ослепительную ярость, которая надолго оставалась в памяти. Но сейчас все изменилось.
И все-таки у него было не так много друзей, чтобы просто пожать плечами при потере одного из них.
Он поднял флейту и опять начал играть свадебную джигу, но в темноте был не тот эффект. И темной была душа его грязного брата-сифилитика. Черта с два он похож на Маркуса! Конечно, у них одинаковая масть, но в остальном они были абсолютно разные. Его последнее воспоминание о Маркусе — изъязвленное обрюзгшее животное.
Но как он выглядел до того, как болезнь разрушила его?
Маркусу исполнилось тринадцать, когда родился Дариен, и он вел жизнь испорченного подростка, прежде чем сумел запасть в память младшего брата. Маркус — слава богу! — предпочитал жить в Лондоне, потому что отец предоставлял его самому себе, но слишком часто приезжал в Стаурс-Корт, доставляя беспокойство всем вокруг.
Резко поднявшись, Дариен подошел к зеркалу, оперся вытянутыми руками на туалетный столик, потом вгляделся в свое отражение. Черты лица искажали неверный свет свечи, да и дешевое стекло тоже. Возможно, тем самым они обнажили фамильное сходство: те же темные волосы над высоким лбом, те же черные глаза с тяжелыми веками, тот же оливковый оттенок кожи. Под испанским солнцем он становился смуглым, как местные жители, в то время как другие обгорали.
И та же самая жестокость?
Нет, хотя шрамы на лице могли свидетельствовать об этом, а еще, возможно, о следах наихудших проявлений войны.
К дьяволу Маркуса! Но отправлять его туда было излишне. Если кто и оказался в самых глубинах ада, то это был Маркус Аурелиус Кейв.
