Она все же взяла клинок. Третий номер. Для жертв средней величины… кажется, Ричард им только однажды и пользовался, когда свинью раскладывал.
…потом блевал все утро.
— А он ее не мог… точнее, мог, но это однозначно привлекло бы внимание. Расследование началось бы. И как знать, вдруг бы кто обратил внимание на скромного вдовца. Да и она… одно дело — стать почтенной вдовой, женщиной, чей муж погиб, защищая любимую супругу…
Оливия громко фыркнула.
И накинула белую полосу ткани на руку Ричарда.
— …и совсем другое — женой вывертня. Этого бы не простили… поэтому она и не могла действовать официальным путем. А вот воспользоваться ситуацией… в Старой Империи умели ловить нужный момент.
Повязку Оливия накладывала быстро и аккуратно.
И не морщилась, хотя на то, во что превратились его, Ричарда руки, и самому смотреть было неприятно. Ничего… добраться бы до дома… Тихон подлечит.
Вздохнет.
Взглянет укоризненно: разве можно быть столь беспечным?
И все одно залечит. Альвинийская магия похожа на теплый весенний ветер с запахом трав… или воды… взморье… он до моря так и не добрался, все как-то было недосуг. А теперь вряд ли получится, потому что если эта монета существует, то есть и другие. И долг Ричарда рассказать обо всем.
Правда, большой вопрос, будут ли его слушать.
— Понятно. То есть ничего не понятно. — Оливия осторожно убрала хвосты повязки. — Но ты мне потом еще объяснишь, ладно?
— Ладно.
Сейчас он был согласен если не на все, то на многое.
— А теперь скажи… — Она вернула инструмент на место. — Как мы отсюда выбираться будем…
Это Ричарду и самому хотелось бы знать.
Я ненавидела лилии.
Белые лилии. Восковые цветы, сам вид которых у меня прочно ассоциировался с похоронами. Нет, я признавала, что лилии по-своему элегантны, что стоят они дольше, а сильный их аромат…
…бабушка лилии любила.
И я посадила их на ее могиле. Белые, конечно же белые. Остальные — слишком вызывающе. Леди же пристала сдержанная искристая белизна.
В храме пахло лилиями. И не просто лилиями, но именно теми, которые выросли на бабушкиной могиле. Запах этот, явственный, отчетливый, заставлял закусывать губу — дурная привычка, Оливия. Леди не грызут губы. И ногти не обкусывают.
Не плачут.
И вообще ведут себя сдержанно.
Я пыталась.
Только чем дальше, тем сильней увязала в меду эмоций. Будто с души отошла заморозка… хорошее сравнение. Я вдруг осознала, что раньше, после бабушкиной смерти, жила по инерции. По старому распорядку, цепляясь за мелочи, вроде накрахмаленных салфеток и столового серебра, которое надлежало чистить в последнюю субботу каждого месяца. Сервиза фарфорового. И набора крючков.
Я вязала.
Вышивала.
Надевала шелковые блузки с бантом у горла. Юбки-карандаши длиной до середины голени… и шляпки. Я купила три дюжины шляпок и столько же туфель, находя в том странное утешение. Я старалась соответствовать ее идеалу.
А сама…
Запах лилий дурманил. Наверное, если бы я позволила, этот сладковатый аромат увел бы меня… куда? Уж не в страну ли вечного забвения и вечного же счастья? Там, где я бы все-таки достигла чужого идеала и стала бы…
— Оливия…
Я моргнула. Вот тебе и отвлеклась. Просто разговор прервался, Ричард задумался, а с ним и я, причем над вопросами отнюдь не первостатейной важности. Я торопливо мазнула ладонью по щекам, убеждаясь, что до слез дело не дошло.
— Слушаю тебя.
Вежливая улыбка. Наклон головы. Выражение лица… я долго когда-то тренировала его перед зеркалом, и еще с дюжину масок на все случаи жизни. А что, очень удобно, нацепил — и собеседнику кажется, что ты внемлешь каждому его слову, на самом же деле…
…белые лилии и еще мед. Мед я тоже не любила.
Уж не знаю почему.
Мысли путаются.
Надо сосредоточиться. Надо взять себя в руки и уходить. Это место… здесь спокойно и хорошо. Зачем идти куда-то еще?
— Надо, — ответила я, решительно поднимаясь.
Хорошо?
Пыль и запустение. Белый мрамор изваяний, выполненных столь искусно, что статуи кажутся людьми, которые просто окаменели… и почему-то эта мысль не пугает.
— Послушай, Оливия. Это старый храм, но живой. Слишком даже живой.
Ричард поморщился, наверное, ожоги его — где только успел получить? — болели. Я как-то кружку горячего чая на ногу опрокинула, а здесь… здесь ожоги второй степени, да и третьей были, и странно, что он вообще в состоянии здраво мыслить.
— И значит, они здесь присутствуют.
— Боги?
— Да. И не отпустят. Меня, во всяком случае, пока я… видишь там монету? — Ричард указал на запыленный пол, на котором — еще одна маленькая странность — не оставалось следов. Я вошла вот, а следов не осталось. Но монету я увидела. Золотой яркий кругляш заманчиво поблескивал. — Можешь взять ее?
Я пожала плечами.
Наверное.
Попробую.
Я подошла. Наклонилась. И взяла. Золото было холодным, и отнюдь не слабой прохладой металла, готового согреться теплом человеческих рук. Нет, это был холод, идущий изнутри, словно под тонким слоем золота скрывалась ледышка.
— Отлично… а теперь надо как-то передать ее мне, чтобы я не сгорел. — Ричард кривовато усмехнулся. — Есть идеи?
— Сгорел?
— Мы тут в «горячо и холодно» играли…
