Покидая Бреду вскоре после крестин Никлауса-младшего, Ганс Вандерлук заключил последнее пари: он побился об заклад, что навсегда останется холостяком, поскольку убежден: никому не удастся поймать его в свои силки. Ставкой была ни больше ни меньше как сама свадьба в «Трех подковах», куда и были приглашены все, кто не побоялся рискнуть, участвуя в этом пари.
И сегодня, 17 апреля 1700 года, Ганс Вандерлук, поставив на место пустой стакан, со страстью впился губами в нежные губки красотки Мод, с которой только что обвенчался, — донельзя осчастливленный своим проигрышем. Кто и где видал такое?
Мери с Никлаусом пока никому не рассказывали о том, что намерены продать таверну и уехать из Бреды — ни у нее, ни у него духу недоставало сделать такое признание. Потом, когда-нибудь, но не сейчас, только не сейчас! Увидеть старых боевых товарищей, теперь уже большей частью женатых и с детишками, воскресить хоть ненадолго великие, счастливые и трагические события минувших дней… Кстати, среди них — и кусок жизни, прожитой в этой таверне. Им вовсе не хотелось испортить этот праздник. Они часто обменивались заговорщическими взглядами, и Мери ощущала, что ее переполняет радость. Оттого что они снова отведали тепла товарищества, их решимость стала только крепче.
С тех пор как они это осознали, Мери с Никлаусом словно бы вновь обрели себя и друг друга. Как в те первые ночи в палатке, когда Мери подавляла стон наслаждения, затыкая себе рот стиснутым кулаком, или он сам — поцелуями — не давал вырваться ее стону. Любопытно, что, стоило им принять решение, боли в низу живота, так долго ее мучившие, сразу исчезли, словно их никогда не было…
На следующий день Ганс Вандерлук с новобрачной покидали таверну последними. Старый друг и боевой товарищ нежно обнял Ольгерсенов у повозки, которая уже стояла во дворе наготове. Небо было синим, без единого облачка, а солнце сияло так, что приходилось жмуриться, чтобы не ослепнуть от света.
— Ты уж прости, мы вам тут такой жуткий бардак оставляем, — извинился Ганс.
Никлаус притворно нахмурился:
— Да уж я взыщу с тебя должок, не беспокойся!
Ганс, приняв игру, расхохотался:
— На войне как на войне. А в тот раз я проиграл, ты выиграл!
— Нет, братец, — решился вдруг на серьезный разговор Никлаус и, убедившись, что Мод увлечена болтовней с Мери и не может услышать, сказал: — Я совсем о другом, старина…
Вандерлук удивился и отошел с другом в сторонку:
— Не понял, что ты имеешь в виду?
— Продаю трактир, старина…
Ганс кивнул, удивление его прошло. Чему он должен был удивляться, если знал, что, стоит армии перейти на другие квартиры, «Трем подковам» не устоять, разорение неизбежно… Пожалуй, всем это было ясно с самого начала. И он вспомнил о пари, тайком заключенном вечером после свадьбы Никлауса с Мери, а вспомнив, сразу понял тайный смысл сказанного другом.
— Тебе не удалось ее укротить, — теперь настала его очередь сменить тон на шутливый. — Да я был уверен в этом! Достаточно взглянуть на Мери, чтобы понять: эта задница скроена для штанов, а не для юбок!
Никлаус улыбнулся. Ему всегда нравилась грубоватая манера товарища по оружию резать правду-матку. А тот, похлопав Ольгерсена по плечу, продолжал:
— Между нами: я-то всегда предпочитал видеть тебя искателем приключений, а не трактирщиком. Не твое это дело, братец!
Что ж, значит, Вандерлук знает его лучше, чем он сам. Никлаус — воплощенная искренность — протянул товарищу руку:
— Пусть тебе повезет с женой. Счастья вам с Мод!
— Да мне уже повезло, — рассмеялся тот. Судя по всему, он был счастлив, что может наконец оставить карьеру наемника.
Отец Мод был банкиром, жил на другом конце страны. Он предложил зятю стать его компаньоном — Ганс всю жизнь только о том и мечтал!
— А ты следи за своей получше, — посоветовал Вандерлук. — В этом мире полным-полно грабителей: оглянуться не успеешь, твою красотку уведут. Да я сам, не будь ты моим лучшим другом, увел бы ее у тебя! И даже не поколебался бы ни минуточки!
— Да знаю, знаю, — откликнулся Никлаус без малейшей враждебности. — Вот только прежде тебе пришлось бы меня прикончить.
— Ну, ради такой женщины стоит потрудиться!
В этот момент из дверей таверны, словно пушечное ядро, вылетел Никлаус-младший, крепко державший за руку и тащивший за собой сестренку. Со всех ног, обогнув мать, все еще обсуждавшую с Мод ее планы на будущее, он бросился к мужчинам.
На шее Энн болталась подвеска с изумрудом, которую Мери когда-то позаимствовала у леди Рид. На бегу безделушка подскакивала так, что в конце концов малышке пришлось зажать ее своими пухлыми, чем-то испачканными сейчас пальчиками. Подвеску девочка считала самым драгоценным своим имуществом, с тех пор как на минувшем дне рождения мама надела ей эту красивую штучку на шею. А надела потому, что невозможно трогательно было видеть, как ребенок тянется к зеленому камешку, как играет с ним, как замирает от восхищения при виде его всякий раз, когда она брала дочку на руки.
