Я обвела взглядом особняк нашего манора Ситон-Делаваль и осталась довольна. Мимо окон летел легкий снежок, сквозь щели в ставнях пробивались яркие солнечные лучи, освещая большой зал, украшенный лентами, зеленью и ягодами в честь Рождества и нового, 1463 года. В камине, обогревавшем зал, потрескивали дрова. В одном углу мужчины играли в кости, в другом женщины водили хоровод, а в середине комнаты дети играли в жмурки, с хохотом уворачиваясь от игрока с завязанными глазами. В воздухе витал запах вина с пряностями и имбирной коврижки; слуги разносили большие подносы со сладостями и ароматными напитками. «Мне есть за что благодарить Судьбу!» – подумала я. За почти два года, прошедшие после великой победы йоркистов при Тоутоне, случилось много хорошего.
Будь моя воля, я изменила бы только одно. Наша семья пополнилась еще одной дочерью/ Маргарет стала у нас с Джоном четвертой; я крепко любила их всех, но жалела, что не смогла родить Джону сыновей. Когда я писала мужу о рождении еще одной девочки, у меня дрожала рука. Я знала, что он будет разочарован. Мужчине нужны сыновья, способные помочь ему на поле боя, при дворе и в маноре. Но в его ответе не было и намека на разочарование. Муж радовался новости, писал, что ждет не дождется возможности увидеть свою красавицу дочь и надеется, что на границе наступит затишье, которое позволит ему приехать в Борроу-Грин. Я прижала его письмо к губам и невольно вздохнула. Все эти годы Джон оставался один, без мальчиков, которые могли бы ему помочь.
«Теперь, когда он близко и приезжает домой чаще, у нас впереди еще много времени, чтобы родить сыновей», – напомнила я себе.
Я приняла решение переехать в Нортумбрию в прошлом, 1462 году, потому что в Кембриджшире мы видели Джона редко. Он всегда был на севере, охранял шотландскую границу и сражался с остатками ланкастерцев, еще не сложивших оружие. Чтобы с корнем выкорчевать эту заразу и избавить королевство от угрозы, Джон осадил принадлежавшие ланкастерцам замки Алнуик,[50] Дунстанберг и Бамберг. Поняв, что могу не увидеть его несколько месяцев, я перевезла своих домочадцев из Борроу-Грин в укрепленный манор Ситон-Делаваль на дальнем севере Нортумберленда, конфискованный у рода Делавалей и пожалованный нам королем Эдуардом.
Мы отправились на север, как только я оправилась после родов Мэгги, состоявшихся в сентябре. По пути до нас дошла новость о смерти графини Алисы. Я была рада, что ее страдания закончились, но ощущала гнетущее чувство потери и думала о Джоне; мне хотелось оказаться рядом с мужем и утешить его.
Когда мы уезжали из Мидленда, там только начинали желтеть листья, но в неприветливом Нортумберленде[51] уже дули ледяные ветры, а землю покрывал иней. Пастбища пустовали, на дорогах почти не было путников, потому что скот загнали в сараи, а умные люди в такую погоду на улицу не выходили. Мы рысью проезжали нортумберлендские пустоши, холмы и долины, минуя бесконечные сараи и хутора, а иногда одинокого путника, которого выгнала из дому нужда. В конце поездки дорога так круто пошла в гору, что мы видели впереди только небо; казалось, каменистая тропа ведет прямо на Небеса. Я сочла это добрым предзнаменованием.
Наконец мы добрались до сонной деревушки Ситон-Делаваль, миновали ее и выехали в поля, окружавшие манор; тот был заметен издалека по колокольне старой саксонской церкви. Привратник начал опускать ржавый подъемный мост; жуткий скрежет распугал живших во рву лебедей и цапель, и те с диким хлопаньем крыльев взвились в воздух. Пока лошади, стуча копытами, поднимались к сторожке, я велела себе не забыть смазать мост. У встретившего нас управляющего был тревожный вид; несомненно, он боялся за свою судьбу при новых хозяевах из числа сторонников Йорка. Два uрума приняли у нас лошадей; мы спешились и пошли осматривать свой новый дом.
Через сад протекал ручей; надутые полотняные крылья ветряной мельницы напоминали паруса корабля. Вокруг голубятни летали голуби, оглашавшие воздух громким воркованием; разгуливавшие по двору гуси, утки и куропатки гоготали, крякали и трубили. Нас провели в крыло с просторной кухней, судомойней, пивоварней и пекарней, из которой доносился запах свежего хлеба. В животе урчало от голода, горло пересохло от жажды. Я с трудом подавила вздох. Пришедший в упадок манор требовал больших затрат. Голубятня покосилась, крепостной вал зарос сорняками, деревянный коровник наполовину сгнил, а полотняные крылья мельницы совсем прохудились. «Потребуется много труда; для ремонта хозяйственных построек придется нанять странствующих мастеров», – подумала я.
