Когда гости расселись и слуги разлили вино, Джон встал, поднял в мою честь золотой кубок и подарил мне взгляд, полный душераздирающей нежности.
– Миледи жена, дай тебе Бог здоровья, чести и радости.
– И тысячу сыновей! – зычно крикнул Томас, после чего весь зал покатился со смеху.
Я встала и тоже подняла кубок.
– Милорд муж, я тоже желаю, чтобы Бог даровал тебе здоровье, радость и счастье. – Я впервые назвала его мужем, это слово оказалось невероятно сладким и оставило в моем рту вкус меда.
– Аминь! – дружно подхватили гости, после чего зал огласился шелестом ткани и звоном серебряных чаш. Граф дал сигнал, и за дело взялись слуги. Свадебный пир начался с мяса и рыбы. На столы ставили говядину, копченую кефаль, телятину, все виды оленины, утятины, каплунов, кроликов, свиную запеканку со сладким укропом, оливками и густой подливкой. Под звуки фанфар и сияние факелов принесли на плечах блюда с молочными поросятами и лебедями в полном оперении. Из гигантских бочек, рекой лились пиво, ароматный мед и вина разных сортов – сладкие, темные и сдобренные специями. В перерывах между блюдами демонстрировали свое искусство акробаты, а мимы двигались на ходулях, как гиганты. Трубадуры рассказывали истории о Самсоне и Далиле, Приаме, Елене, Улиссе, Артуре и Гвиневере и пели любовные песни, аккомпанируя себе на грушевидных лютнях и виолах. Перед десертом Джон попросил трубадура спеть мне серенаду, слова которой сочинил он сам:
Когда песня закончилась, все захлопали, а мы с Джоном обменялись долгими взглядами, полными любви. Под аплодисменты Джон бросил трубадуру полотой нобль. Потом гости вставали и произносили здравицы в нашу честь, пытаясь перещеголять друг друга красноречием. После этого начались танцы под звуки лютни, виолы и маленького барабана. Слуги без устали разносили марципаны, рисовый пудинг, имбирные пряники, яблоки и розовые лепестки в сакнре. Еще никогда этот зал не видел столько веселья и смеха.
Когда колокола возвестили о восходе Венеры, мы Джоном встали из-за стола, чтобы удалиться в покои для новобрачных, устроенные во флигеле рядом с высоким искусственным водопадом. Повсюду звучал смех; пьяные гости пытались подняться и проводить нас. Самым пьяным из них был Томас, самым высоким – сын Йорка Эдуард, а самым трезвым – епископ Джордж. Качавшийся Томас обнял за шею синего кузена Эдуарда.
– Где вы теперь, храбрые Перси? – рявкнул он, окидывая взглядом зал. – Вот он, свадебный поезд! Самое время напасть на него из засады! Валяйте, доставьте нам удовольствие. Мы с Эдуардом зарежем им с как свиней, потому что вы и есть свиньи… – Он весело захрюкал, схватил висевшую на перевязи флягу и стал размахивать ею как мечом.
Эдуард отобрал у него флягу.
– Слишком хорошо для Перси, – косноязычно сказал он, сделав глоток. – Их надо резать чем-нибудь покислее!
Кузены громко расхохотались и вразвалку вышли из зала.
Еще больше сладостей, вина и музыки было во дворе, где пировали крестьяне. Над миром сиял пурпурный закат, громко пели птицы. Пока одни гуляки хватали факелы, другие посадили нас с Джоном ни кресла с длинными деревянными шестами, торчавшими взад и вперед. Потом пьяные подняли нас на плечи, составили свадебный кортеж длиной в целую лигу[34] и понесли по извилистой узкой тропе через озаренные солнцем сады, через росистые луга, где стрекотали сверчки, через быстро темневшие сосновые и лиственничные рощи к нашему флигелю. Они пели, плясали и несколько раз чуть не перевернули нас. Но мы были так счастливы и так пьяны, что только хватались за деревянные ручки наших кресел, весело вскрикивали и смеялись еще громче.
После нашего прибытия в покои для новобрачных епископ Джордж освятил их от камышовой крыши до деревянного пола. Затем очередь дошла до очага и заранее приготовленного брачного ложа с шелковыми простынями, подушками и покрывалами. Потом он благословил нас и откланялся. Мы стояли у открытого окна и махали вслед уходившим гулякам. Они воткнули факелы в землю и исчезли в темноте. Вскоре их смех утих, и остался только шум водопада, струп которого отражали пламя.
Мы были одни.
Джон протянул руку, осторожно приподнял тонкий золотой обруч, придерживавший мою фату, И снял ее. Волосы разлились по плечам, обсыпав меня лепестками белых роз. Он намотал на палец мой локон и прижал его к губам. Я подняла лицо и робко потянулась к нему, но тут Джон крепко прижал меня к себе и жадно накинулся на мои губы. Охватившее меня желание было таким же яростным, как бушевавшее в очаге пламя. Не выпуская меня из объятий, Джон нащупал пряжку позолоченного пояса, расстегнул ее и снял с меня платье, потянув за рукава. Потом он отпустил меня, сбросил дублет и рубашку и отшвырнул их в сторону. Я следила за тем, как он стаскивал с себя сапоги и рейтузы и отправлял их туда же.
