– Мой отец избежал бойни, но ночью был взят в плен одним из людей Троллопа. Его отвезли в замок Понтефракт. Достоверно известно только одно: он просил сохранить ему жизнь, предлагал огромный выкуп, но это не помогло. То ли ему отрубили голову, то ли просто убили… – Джон проглотил комок в горле. – Вряд ли мы когда-нибудь узнаем правду.
Он сидел на краю кровати, закрыв лицо руками. Услышав мой судорожный вздох, Джон поднял голову и глухо сказал:
– Это не все.
Я оцепенела. Не все? Обман, измена, военные действия во время священного праздника, нападение из засады, убийство безоружного мальчика. Неужели этого недостаточно?
– О боже, – пробормотала я, – что еще там могло быть?
Джон внезапно вскочил на ноги; в его глазах горел лютый гнев. Я невольно отпрянула.
– Клиффорд отрубил им головы и принес Маргарите, а та прибила их к воротам Йорка. И со смехом потребовала, чтобы на голову герцога надели бумажную корону, потому что ему предстояло стать королем.
Я сжалась от ужаса и поднесла руку ко рту. Бесчестить павших… доблестно погибших в бою… Ничего отвратительнее нельзя было себе представить. Действия Маргариты нарушали все законы и правила. Никогда, даже в кошмарных снах, я не могла себе представить, что она способна на такое святотатство, на такую невероятную жестокость. Теперь нам предстояла война
За несколько дней мир изменился до неузнаваемости и больше никогда не станет прежним.
Джон круто повернулся, вышел из комнаты и не возвращался несколько часов. Я знала, что он скакал по пустошам, таким же мрачным и безотрадным, как его дух. Я с мучительной болью вспомнила слова, сказанные Томасом: «Джон, когда ты рядом, я чувствую себя в безопасности». Я закрыла глаза. На сей раз Джона рядом не оказалось, и Томас погиб. Я боялась, что слова брата будут терзать Джона до конца его дней.
В конце концов я стряхнула с себя страшное оцепенение и поплелась к свекрови. По дороге до меня донеслись чьи-то нежные голоса. Я остановилась, а потом на цыпочках подошла к двери маленькой комнаты. Все дети собрались там и сидели на полу вокруг жаровни, в которой тлели угли. Тут были шестилетняя Анна и восьмилетняя Белла Уорик и наши трехлетние двойняшки, их тезки. Няни поблизости не было, хотя я знала, что надолго она их не оставляет. Они говорили так тихо, что мне пришлось напрячь слух.
– Они улетели на Небеса, – сказала Белла.
– Что такое Небеса? – спросила наша маленькая Анни.
Я прижалась к каменной стене. Глаза щипало, грудь сжимала ужасная тяжесть.
– Это такое место на небе, – сказала Анна Уорик, гордая тем, что она знает ответ.
– И что они там делают? – с любопытством спросила малышка Иззи.
Судя по всему, Белла никогда об этом не думала; вопрос застал ее врасплох. После долгого молчания она промолвила:
– Просто сидят.
– На стульях? – спросила наша Анни.
Белла задумчиво нахмурилась:
– Наверно. Или на тронах.
– А дядя Томас вернется и заставит меня смеяться? – спросила Анна Уорик. Малышка обожала Томаса; я вспомнила, как он кружил девочку в залитой светом комнате, а она визжала от удовольствия.
Меня отвлекли негромкие шаги в коридоре. Подойдя ко мне, расстроенная няня стала что-то бормотать. Уловив слово «отхожее место», я прижала палец к губам и похлопала ее по руке.
– Мы забыли о детях, – прошептала я, смаргивая слезы. Потом заставила себя улыбнуться и вошла в комнату вместе с няней. – Дядя Томас ждет тебя на Небесах, – сказала я, привлекая к себе Анну. – Однажды он снова заставит тебя смеяться. Когда ты сама отправишься на Небеса, он будет смешить тебя столько, сколько захочешь, и все будет радостно и весело… Обещаю тебе.
Королева совершала марш на юг. Ее солдаты грабили, насиловали и убивали всех подряд. Нам потоком поступали сообщения о том, что северяне вламываются в храмы, выбрасывают святые дары, забирают требники, церковную утварь, облачения и украшения и убивают священников, которые осмеливаются им возражать. Ибо Маргарита пообещала своим солдатам, что всё по ту сторону Трента будет принадлежать им.
Испуганные, отчаявшиеся люди бежали из своих домов и стекались в Лондон, ища спасения. Зрелище было печальное. Бедняги заполняли церкви, толпились на продуваемых ветром улицах, качали детей, просили милостыню и жаловались на потерю крыши над головой каждому лондонцу, который соглашался их слушать. Куда бы я ни пошла, всюду слышались рыдания и стоны; казалось, что сами городские стены плачут от горя. Мое сердце разрывалось от жалости к несчастным; многие из них потеряли сыновей, которых силой заставили служить ланкастерцам. Как и мы, они оплакивали потерю любимых, но, в отличие от нас, превратились в нищих бродяг, потому что лишились не только своих кормильцев, но и своих домов. Их жалобы мучили меня день и ночь, пока я не нашла способ помочь им.
