— Ты говоришь не о себе, а с тобой все будет в порядке.
Кассандра не заметила ему, что он ничего не сказал о ней. Это могло быть неуместно на фоне тех примеров, которые он привел, но ей было бы приятно узнать, что она занимает главное место в его мыслях.
Джордж вздернул подбородок, бросив на нее холодный взгляд:
— Кто-то прострелил мне плечо, и со мной все в порядке?
— В итоге — да, все будет в порядке.
Ей как-то пришла мысль, что если потери — цена за любовь, то это приемлемая цена. Но то была любовь к семье — краеугольная, неизбежная любовь, которую выстраивают каждый день в течение всей жизни. Чувство, которое она испытывала к Джорджу, было парящим и пронзительным, как шпиль, воздвигнутый на фундаменте. Оно вызывало боль. Оно вызывало трепет. И это чувство не стоило того, чтобы тратиться на его возведение, каким бы прекрасным оно ни казалось. Разрушение было неизбежно. А кто будет убирать образовавшиеся завалы? Кто окажется под обломками?
Конечно, Кассандра. Этим она и занималась: помогала, решала проблемы, подчищала, исправляла.
Как-то раз она сказала ему, что несправедливость ее не беспокоит, потому что это вещь повсеместная. Если когда-нибудь она вдруг начнет переживать из-за этого, то уже не остановится.
Кассандра солгала. Ее это тревожило, мучило, как чесотка. Не на коже, но внутри — чувство неправедности, которое никогда ее не оставляло. Несправедливость заставляла ее переживать, она ступила в это и сейчас чувствовала, что ее затягивает, как в омут. Как это несправедливо! Она так старалась — и все закончилось ничем. Как это нечестно! У нее было так мало, а у него столько всего — и теперь она еще оставляет ему свое сердце.
Она повела себя как эгоистка, когда дала ему опиум. Ей не хотелось быть свидетелем его мучений, но не потому, что Джордж не вынес бы боли, а потому, что не вынесла бы она. Ее это пугало так же, как вид его крови.
Джордж смотрел на нее своими голубыми глазами, ясными, чистыми, которые часто бывали озорными, но никогда — лживыми. Сейчас он был серьезен как никогда.
— Я сделала все, что смогла, и мне жаль, что все сложилось не очень удачно.
Руки у нее были сжаты в кулаки. Где она оставила свои перчатки?
— Я не благодарю, а просто говорю, что ты эгоистична, если считаешь, что никто, кроме тебя, недостоин доверия. Замкнула свое сердце и мысли. Что я в действительности получил от тебя, Касс?
Взгляд его казался мягким и печальным, но это была всего лишь иллюзия из-за раны и употребления опиума. Джорджу Гудвину, урожденному маркизу Нортбруку, нет нужды проливать слезы над тем, что он не может заполучить.
— Я ухожу, — сказала Кассандра.
— Если уйдешь, я не буду бегать за тобой.
Она помедлила у двери. Ей захотелось обернуться, посмотреть, намерен ли он ее упрашивать, но она удержалась.
Саквояж был при ней, а жизнь — далеко отсюда, очень далеко! Надо уйти до того, как она забудет об этом, до того, как начнет думать, что проигрыш — это нормально, до того, как позволит ему склониться к ней, а сама она потянется к нему, до того, как будет настолько сильно нуждаться в нем, что больше не сможет идти своей дорогой.
— Я знаю, — сказала Кассандра и ушла.
Весь путь от Кавендиш-сквер до Лэнгли-стрит Кассандра проделала пешком, с грозовой тучей вокруг головы и со своим старым потертым саквояжем, который бил по ногам при каждом шаге. Лондон — это город, который содержит в себе несколько миров, но Кассандра даже не удосужилась обратить внимание на то, через сколько таких миров прошла, потому что все они были серые, мрачные, заполненные толпами.
Каждый шаг, который удалял ее от Джорджа, был необходимостью. Она слишком долго ждала этого момента и, тем не менее, была не готова увидеть знакомый фасад дома, в котором жила, когда ноги донесли ее сюда, была не готова подняться по лестнице в комнаты, которые делила с Чарлзом, и уж совершенно точно не ожидала такой встречи, когда, распахнув дверь, увидела целовавшуюся парочку — брата и темноволосую девицу, которую сначала не узнала.
Какой бы удивленный звук ни слетел с ее губ, его было достаточно, чтобы парочка встрепенулась. Чарлз поднял голову.
— О, привет, Касс, — спокойно произнес брат, как будто она выскочила из комнаты на минутку, чтобы купить газету.
— Привет. — Касс перешагнула порог и ногой закрыла за собой дверь. — Не позволяйте мне испортить вам веселье.
Смуглая и очень хорошенькая в своем синем платье, девушка повернулась в объятиях Чарлза и, сверкнув нахальной улыбкой с прелестно кривыми зубами, сказала:
— Мисс Бентон, не знала, что вы вернетесь сегодня.
При виде этой улыбки Кассандра поняла, кто перед ней.
— Джейн! Не узнала тебя сначала.
— Да, я одета по-другому.
Действительно, на Джейн не было намотано обычного тряпья, а волосы были зачесаны назад и уложены в простой пучок.
— Конечно… И я не видела твоего лица, когда вошла.
— Это тоже, — вспыхнула Джейн. — А платье — это моя рабочая одежда. Я теперь работаю.
