Ледяная колыбель полностью

Микейн крепко сжал оба кулака, охваченный беспомощной яростью. Его отец всегда искал способы простить Канте, оправдать его недостатки, поверить в лучшее в нем. В прошлом так оно и было. Учился Канте через пень-колоду, его чаще видели пьяным, чем трезвым… И все равно король не терял надежды.

«И не теряет даже сейчас».

Но в случае с Микейном ни один его проступок не упускался из виду. Любые отступления от правил беспощадно карались. Микейна почитали как наследника престола, чье венценосное сияние ничем не должно быть запятнано. Мальчиком его отдали в Легионарий, чтобы он еще больше окреп – чтобы закалить его, как сталь. Тем не менее каждый его промах требовал порицания и унижения.

Как и сейчас, со смертью этого неприятельского принца.

Торант продолжал, все еще не теряя надежды:

– У Канте хватило ума, чтобы скрыться со своими двумя пленниками-имри. Это явно была атака, нацеленная в самое сердце империи. Даже Маккар верит, что мой сын был в сговоре с нами. И, возможно, по-своему так оно и было.

Микейн больше не мог этого выносить. Он сделал яростный шаг вперед, подгоняемый пылающим внутри него огнем – болью, скрытой под серебром.

– В задницу все это! – выпалил он.

Все взгляды обратились на него, сопровождаемые целым рядом потрясенных лиц. Он проигнорировал их всех до единого.

– Прошло уже четыре дня с момента этого якобы похищения! И где же мой брат? Почему не преклонил колено перед всеми нами? Либо он играет в какие-то собственные игры, либо империя лжет и выставляет нас всех полным дурачьем. Другой причины нет и быть не может!

Микейн до крови сжал кулаки, дрожа от разочарования, бессильный заставить отца взглянуть правде в глаза. В голову ему пришел лишь один способ донести до всех свою точку зрения, не оставив никаких сомнений.

Он ухватился за свою маску и сорвал ее, обнажив обезображенное лицо под ней. Все невольно ахнули.

– Вот это похоже на поступок миротворца или ловкого плута? – вопросил принц, скривив губы от ярости. – Или это знак предателя?

Торин подошел и положил руку ему на плечо. Микейн затрясся, на глаза у него навернулись слезы. Он повернулся к предводителю своей Сребростражи – и чтобы скрыть слезы, и чтобы вернуть маску на место.

Торин помог ему.

– Давай подержу.

Микейн не стал противиться. С губ его сорвался шепот:

– Почему он меня сейчас не видит?

И все же, за исключением Торина, ни у кого в этом зале нельзя было найти сочувствия.

Его вспышка лишь опять распалила отца. Король Торант снова был на ногах, как всегда готовый карать и наказывать. Он ударил Микейна туда, где, как он знал, будет больней всего.

– Наверное, я все-таки ошибся в своем выборе, когда назвал первенца! – прорычал Торант, вызвав призрак, который преследовал Микейна всю его жизнь.

В зале воцарилась мертвая тишина. Каждому из присутствующих доводилось слышать перешептывания и слухи, полные намеков и недомолвок. Микейн и Канте родились близнецами, что не было чем-то необычным. Королевские семьи Азантийи имели долгую историю рождения близнецов – как одинаковых, так и с разной внешностью. И в суматохе родов порядок появления младенцев на свет иногда забывался. Тем не менее кого-то ведь надо объявить первенцем, чтобы вписать в родословную…

Особенно у короля.

Ходили слухи, что Торант намеренно изменил порядок их рождения, чтобы возвысить сына, который был больше похож на него – со светлыми кудрями и таким же бледным цветом лица. В то время как Канте со своей медно-смуглой кожей и угольно-черными волосами пошел в мать.

Микейн не раз задавался вопросом, не стали ли подобные слухи первым клином, вбитым между двумя братьями. Даже сейчас, в глубине души, он и сам частично верил подобным слухам – больше, чем хотел бы признать. Такие сомнения и посеяли в нем некоторую неуверенность и враждебность по отношению к Канте.

Впрочем, когда речь заходила об официальной родословной, никто не осмеливался утверждать обратное. Даже повитухи и целители, принимавшие роды, все при странных обстоятельствах скончались – по крайней мере, так говорили, – хотя такие истории тоже могли быть выдумками, призванными приукрасить все эти слухи и поддержать подобные сплетни.

Даже их мать не могла подтвердить или опровергнуть их. После тяжелой беременности и трудных родов она очень ослабла, страдая от непрекращающейся меланхолии. Медленно сходила на нет, отказывалась есть и чахла. Одни говорили, что супруга короля Торанта покончила с собой, другие – что скончалась естественным порядком. Но никто не оспаривал, что она души не чаяла в обоих своих сыновьях, одинаково заботясь о них.

С их отцом все было по-другому. Он любил их мать всем своим сердцем, а после ее смерти так и не женился вторично, тем более что больше не было необходимости заводить сыновей. Все, в чем Торант нуждался по части женского общества, он всегда мог получить в своем дворцовом павильоне с рабынями для плотских утех. Наверное, именно поэтому король всегда стремился выставить Канте в лучшем свете, видя в своем темноволосом сыне тень женщины, которую он когда-то любил.