Она всхлипывала и раскачивалась от горя, но вонзала нож все глубже, пытаясь отыскать в себе холод бронзы, позволяющий без раздумий и одним движением свернуть шею, бесчувственность воина, способного убить ни в чем не повинного человека.
Наконец, пропитанная его кровью, дрожащая всем телом, Никс почувствовала, что он перестал сопротивляться. Крылья его опустились. Его мольба о прощении перешла в жалобный шепот, а затем затихла.
Она положила ладонь на его сердце – такое же чистое, каким и было всегда.
Вскоре оно остановилось.
Никс откинулась назад и исторгла из себя свой напев на весь мир. Сплела из него яркую сеть и накинула ее на тело Баашалийи, укутав ею каждую милую ей частичку его тела. Затянула ее потуже, когда выпевала наружу свою боль, собирая в этих золотых прядях все, что было Баашалийей.
Она все сжимала и сжимала ее, вбирая всего его в себя целиком: его любовь, его наивную чистоту, его раздражительность, его голод, его страхи, его привычки, его мечты – каждую частичку его жизненной сущности.
И пока это делала, искорка Баашалийи постепенно превратилась в золотое сияние летнего солнца. И все же Никс все тесней смыкала эту сеть, своими напевом и огнем силясь еще крепче прижать его к себе. Солнце превратилось в твердую звезду, вечную и совершенную. Ей хотелось смотреть на нее до скончания веков – но внутри себя она передала ее в другие руки.
Поступок, ничуть не менее жестокий, чем та резня. Отпустить его, доверить кому-то другому…
Разум орды втянул эту звезду в свою черную древность, полностью окутав ее, затмив ее красоту. Будучи рааш’ке, он не мог слить свое сознание с Баашалийей. Вот почему Никс пришлось вытащить Баашалийю из его тела – ничем не замутненного, первозданного, полностью отделенного от нее, не затронутого даже обуздывающим напевом, который был у них один на двоих.
Но пусть даже эта древность и не могла
Никс шептала этому вечному духу, понимающему, о чем она просит его.
И он не отказал ей.
«Прими меня».
Даал попытался вмешаться, но Джейс оттолкнул его обратно себе за спину.
Огромная летучая мышь протиснулась в туннель перед ними, злобно и безумно визжа на них. Изумрудный огонь плясал и метался по блестящим медным иглам, вделанным в сталь и череп. Клыки рассекали воздух, разбрызгивая яд. Она шипела, исходя слюной. Глаза ее были озерами огня.
От вида этого изумрудного сияния у Даала скрутило живот. В нем была порча, гниль и мор. А еще порок и порабощение. Это было все самое мерзкое в этом мире, обращенное в огонь.
Как ни странно, но Грейлин устоял перед этим огнем – наверное, видя перед собой одного только зверя, а не порчу, которая подпитывала его. Рыцарь поднял свой меч, по всей длине которого были выгравированы виноградные лозы, обагренные кровью. Он колол и рубил, отчаянно отбиваясь. Клинок зазвенел о стальной шлем чудовища.
Чудовище щелкало зубами, плевалось и визжало.
Грейлин отступил, но от усталости у него подкосились ноги, и он тяжело упал на пол, ударившись локтем. Рукоять выскользнула из его хватки, а меч, подпрыгивая, заскользил по полу, остановившись между кончиками крыльев монстра.
Летучая мышь бросилась на свою упрямую добычу. Но тут вдруг остановилась – так близко, что ее пыхтящее дыхание отбросило волосы Грейлина назад.
Чудовище оглянулось через плечо в сторону купола, словно услышав свист своего хозяина, и испустило пронзительный крик.
Под прикрытием этого крика Грейлин перевернулся на живот, проскальзывая между упертыми в пол крыльями, и схватил свой клинок. Грудь монстра высоко вздымалась над ним. Обеими руками ухватившись за рукоять, рыцарь поджал под себя ногу, готовый нанести удар в самое сердце летучей мыши.
– Наконец-то… – выдохнул Джейс.
Даал тоже требовал удовлетворения, представив, как рааш’ке стремительно падают с высоты. Хотя он знал, что эта летучая мышь порабощена, было лучше положить конец ее мучениям. Даал впился взглядом в тлетворный огонь – и тут огненная корона шлема вдруг замерцала, на миг став золотистой.
И в этот же момент он услышал едва различимую мелодию напева.
Но этого оказалось достаточно.
Даал стрелой метнулся мимо Джейса и подпрыгнул в воздухе, когда Грейлин нацелил свой меч в сердце – сердце, в котором все еще теплилась надежда.
Покинув свое тело в темноте внизу, Никс слилась с ореолом энергии, окружающим разум орды рааш’ке – золотым огнем вокруг черного солнца, в самой глубине которого сияла ослепительная белая звезда.
Разум орды вынес ее из бесконечного колодца под купол. Прямо перед ней согнулась дугой Каликс, наполовину просунувшись в туннель. По всему ее телу и крыльям с потрескиванием хлестал изумрудный огонь. Ее стальной шлем сиял зловещим пламенем погребального костра.
