Ледяная колыбель полностью

Никс запела ему, чувствуя, что он всеми силами пытается задержаться там еще хотя бы на мгновение. Сплела золотистые пряди и нежно провела ими по этому клочку древности, выражая свою благодарность. Разум тоже выразил ей свою признательность. За то, что освободила его. За то, что позволила искупить вину и обрести покой.

А еще Никс ощутила обещание – что на самом деле это еще не конец.

Что касается прошлого, то да.

Но только не для будущего.

Эта древняя сила пробудила в ней воспоминание, подаренное ей ошкапирами.

Над головой у нее еще больше рааш’ке бороздят небеса. Другие прыгают по улицам или взбираются на ограды. С ними играют дети, особенно с самыми маленькими из зверей…

Она поняла намек. Рааш’ке могли построить новый разум орды, свободный от грязных пятен и вины, чтобы снова стать чистыми. Вернуться к тому, чем они когда-то были, – к тому, чем им всегда суждено было быть.

Никс надеялась, что это произойдет, но боялась, что это недостижимо. Как такое может случиться? Как и всегда, перед ней возникло это ужасное видение горной вершины. Она попыталась отогнать это чувство. Никс не хотела пятнать этот последний момент, это последнее прощание.

Дым древности – теперь уже просто дымка – ощутил ее страх перед тем, что должно было произойти. Никс ощутила жалость и печаль, клубящиеся в этой дымке, – но в то же время и подспудную благодарность. И тут – как раз в тот момент, когда дымка практически рассеялась, – на нее накатила последняя волна. Она невольно ахнула, узнав ее жаркий ожог, оставивший на ней пылающее клеймо. Точно такое же чувство Никс испытала тогда со Сновидцами, когда они выжгли в ней огненную карту Клыков.

Ощутив точно такой же ужас.

Она распознала то, что сейчас было выжжено в ней.

Полностью высвободившись, эта древняя сила оставила после себя одно-единственное слово, твердое и уверенное.

Дар.

А потом исчезла навсегда.

Никс тихо сидела, дрожа в темноте, все еще боясь этого последнего подарка.

Прежде чем она успела хоть как-то примириться с этим, до нее донеслось настойчивое попискивание.

Надежда захлестнула ее.

Опираясь на здоровую ногу, Никс поднялась спиной по стене, кое-как сохраняя равновесие.

Высоко наверху под далекой луной хрустального шара беспорядочно металась огромная тень. Наконец крылья широко распахнулись – слегка неуверенно, пока Баашалийя пытался управиться со своей новой оболочкой, возбужденный от замешательства и растерянности.

Никс подняла к нему руки и распустила золотые ленты напева, ободряющего и приветливого. Повторила ему свои последние слова – как мелодией, так и голосом:

– Вернись ко мне!

Он подлетел на уровень мостков, промахнулся, а затем единственным взмахом крыльев метнулся вплотную к ней. Попытался присоединиться к ней на площадке, но там едва хватало места. Никс отскочила в сторону, задетая его крыльями, и ухватилась за перекладину лестницы, чтобы удержаться на ногах.

Баашалийя попробовал пристроиться рядом с ней, но ему никак не удавалось уместить огромные лапы на узеньких мостках. Затем подцепил когтем свое старое тело и столкнул его с площадки, чтобы освободить место. Никс ахнула и потянулась было следом, но тут же отдернула руку. Она уже как могла попрощалась с ним.

Когда Баашалийя наконец обрел равновесие и сложил крылья, Никс сумела хорошенько его рассмотреть. Он переминался на лапах, как делал всегда, когда радовался или нервничал – или и то и другое сразу. Это был прежний Баашалийя. Хотя она подозревала, что ей придется постоянно напоминать себе об этом.

Раньше его макушка едва доставала ей до носа. Теперь массивная башка в стальном шлеме возвышалась далеко над ней. Ей пришлось вытянуть руку, чтобы почесать его под подбородком. Он склонил голову набок, словно проверяя вес этой стали, и в отчаянии заскулил.

Никс протянула было руку к его сердцу, а затем передвинула ладонь выше.

«Он и вправду стал намного выше».

Она пропела обещание, словами подкрепляя его:

– Мы снимем с тебя этот шлем.

«И вытащим из тебя эти медные иглы».

Баашалийя продолжал неловко переминаться, на сей раз явно нервничая. Скосил сначала один глаз, а потом другой – на кровь, на нож, все еще лежащий на платформе. В горле у него застрял стон – он даже сейчас просил прощения, полагая, что сделал что-то не так.

– Нет, мой милый мальчик! – Никс потянулась к нему, все еще балансируя на одной ноге и скрывая гримасу боли, чтобы не напугать его. – Ты – само совершенство!

Баашалийя наклонил голову вниз. Она обвила руками его шею и прижалась к нему. От него исходил отвратительный запах жестокого обращения – вонь экскрементов из плохо ухоженного загона, горелой шерсти от наказаний. На шее у него Никс нащупала шрамы от цепей и стальных ошейников, ощутив рефлекторную дрожь тела, повидавшего слишком много мучений.

«Прости, что мне пришлось дать тебе такое тело!»