– Ее квинтэссенция, – поправил подростка Леоне. – И все это благодаря мудрости Эсташа, который хотел, чтобы в случае необходимости мы смогли бы обойтись без толстого трактата по астрономии, созданного монахом. Мы выписали только то, что поможет нам проникнуть в тайну двух тем. Несколько минут госпитальер смотрел на листок, вертя его в руках. Потом он посоветовал:
– Нужно как можно быстрее переписать эти указания. По правде говоря, я в точности не знаю, как долго остаются на бумаге эти чернила, сделанные из сока.
– Несколько листков бумаги и пузырек с чернилами хранятся в моем платяном шкафу. Клеман, беги и принеси их нам. Чернила еще не засохли, я недавно ими пользовалась.
Подросток и рыцарь сели рядом за длинным столом и стали аккуратно копировать проявившиеся слова и рисунки.
В зал на минутку вбежала Аделина, зажгла факелы, поставила на стол возле переписчиков масляные светильники, а затем вернулась в свою вселенную, на кухню, расположенную за дверью, спрашивая себя, зачем переписывать, когда разумная голова может все это запомнить.
Озадаченный Клеман спросил:
– Но я нигде не вижу обрывка фразы, которую я переписал. Вот этой, – уточнил он, показывая указательным пальцем на буквы, выведенные его тонким почерком: «… л… ме… на… он… пог… т…».
Леоне повернулся к Клеману, пристально посмотрел ему в глаза и только потом ответил:
– Это досадная ошибка. Но эти записи, вероятно, помогут нам восстановить ее смысл.
Клеман знал, что Леоне лгал и при этом хотел, чтобы Клеман это понял. Этот человек мог обманывать кого угодно, если долг, вера и честь требовали этого. Инстинкт подсказал Клеману, что настаивать не следует, ибо у него не возникло никаких сомнений в том, что рыцарь молчал, чтобы пощадить чувства Аньес.
Аньес сидела по ту сторону стола. Ее мысли где-то блуждали, но она не могла сказать, где именно. Впервые подобная рассеянность принесла ей облегчение. Воспоминания о Матильде, Эде, Флорене, кончине Гуго после нескольких дней страшной агонии теперь были не властны над ней. Они просто витали рядом, но не могли ранить ее душу. Воспоминания о банях на улице Белой Лошади, недалеко от собора, куда она позволила привести себя, не сказав ни слова, вот уже многие годы не давали ей покоя. Воспоминания о лачуге, о предсказательнице в тот день жуткой зимы 1294 года. О запахе грязи и пота, исходившем от лохмотьев ведьмы, который ударил в нос Аньес, когда злобная сумасшедшая старуха подошла к ней, чтобы вырвать из рук корзинку с жалкими подношениями, принесенными ею. Хлеб, бутылка сидра, кусок сала и тощая курица. Сожалела ли она? Как можно сожалеть о неизбежном!
Хриплый голос заставил Аньес вздрогнуть:
– Моя дама, скоро вечерний торжественный рождественский молебен… Вечерня уже закончилась…
– А… спасибо, Аделина. Мы пойдем в церковь, а затем поужинаем. Я пригласила на ужин брата Бернара. Накрой стол на четыре персоны. Нужно также приготовить ночлег для нашего гостя. Он останется до завтра и заночует в наших службах.
Леоне даже не мог возмутиться. Считалось совершенно недопустимым, чтобы дама, к тому же вдова, жившая одна, приютила в своих покоях взрослого мужчину, если только он не был ее родственником или сеньором.
– Хорошо, моя дама. Я прослежу. А вечером к нашей даме явятся с подношениями.
Затем Аделина исчезла.
– Совсем забыла об этом, – вздохнула дама де Суарси.
– А что такое подношения? – удивился Леоне.
Аньес улыбнулась:
– Дары даме. Это обычай нашего уголка, который, несомненно, покажется вам смешным. В Рождество все: крестьяне, сервы, батраки, ремесленники и небогатые горожане приносят даме, владелице поместья, подарки, благодаря за заботу, защиту и справедливость. Каждый приносит столько, сколько может. И тогда мне приходится думать, что делать с горой карпов, паштетов из улиток, кровяных колбас, фруктовых пюре, шерстяных вязаных носков, маленьких хлебцев с пряностями или слоеных пирожков со свиным жиром. Порой даже приносят полотенца или стеганые одеяла, которые более или менее зажиточная супруга шила или стегала целый год. В Суарси нет богатых людей, но мы как-то живем, кормим детей и заботимся о стариках. В нашей деревне обитает отважный и трудолюбивый народец. Каждый отдает родному краю свое сердце и руки. Никто не увиливает от работы.
– Смешным? Я нахожу этот обычай превосходным. Его следует распространить повсюду. – Рыцарь немного поколебался, а потом сказал суровым и вместе с тем радостным тоном: – Если бы вы знали, как я счастлив, что буду молиться рядом с вами этой рождественской ночью! Я никогда даже не смел надеяться получить этот божественный подарок.
У Аньес возникло впечатление, что за этой фразой скрывается нечто иное, чем любезная учтивость.
