Репортер на все лады восхвалял великодушие Нелли, взявшей на себя труд заботиться об этом ребенке. В статье сквозил намек на какую-то трагедию в его прошлом, душевную травму, которую Нелли надеялась залечить своей любовью и здоровой обстановкой дома Лоренцев. Какая наивность! Патрик почувствовал жалость к этому подростку.
Несколько лет спустя гламурные сцены светской хроники и вызывающие зависть фоторепортажи из жизни звездной семьи сменились траурными заголовками. «Наследник состояния Лоренцев пропал без вести» – эту новость местная пресса смаковала в течение нескольких недель. Даже «Гётеборг-постен» уделила внимание этому событию. Не было недостатка и в более или менее обоснованных версиях происшедшего. И здесь как будто были подняты все мыслимые и немыслимые варианты. Одни полагали, что молодой Лоренц сбежал от родителей, прихватив часть отцовского капитала, и теперь наслаждается жизнью в неизвестном месте. Другие – что он покончил с собой, узнав, что Фабиан не его родной отец, и не посчитав себя вправе распоряжаться его наследством. Большинство журналистов не высказывало свои фантазии напрямую, ограничиваясь более-менее прозрачными намеками.
Патрик почесал голову. Он понятия не имел, как увязать эту ставшую историей трагедию с недавним убийством женщины, но нутром чувствовал, что связь здесь есть. Ненадолго прикрыл глаза, затем вернулся к тому, что осталось от кипы.
Спустя некоторое время страсти вокруг исчезновения Нильса улеглись, об этом говорили все реже. Интерес к Нелли тоже как будто поутих – ни единого упоминания за все девяностые годы. В связи со смертью Фабиана в 1978 году «Бохусленинген» разразился пышным некрологом – «невосполнимая утрата», «опора отечества» и прочий обычный в таких случаях словесный вздор. И это было последнее упоминание Фабиана Лоренца в прессе.
Воспитанник Ян, напротив, стал мелькать все чаще. После исчезновения Нильса он оказался единственным наследником семейного предприятия и, достигнув совершеннолетия, немедленно стал генеральным директором. Под его руководством фирма процветала, поэтому светская хроника полностью переключилась на Яна и его жену Лизу.
Патрик оторвался от бумаг. Одна газета соскользнула на пол. Подняв ее, он углубился в чтение. Эта статья двадцатилетней давности была посвящена жизни Яна до того, как тот попал в семью Лоренц. Подозрительная, но крайне любопытная информация. Похоже, жизнь парня действительно круто изменилась. Вопрос в том, насколько изменился он сам.
Оживившись, Патрик снова собрал бумаги в кипу, выпрямляя помявшиеся листочки о край стола. Он думал о том, что теперь делать. До сих пор его вела лишь интуиция, собственная и Эрики… Патрик откинулся в кресле, заложив руки за затылок. Зажмурился, стараясь собраться с мыслями. Это была плохая идея – перед глазами с пятницы стояла только Эрика.
Усилием воли Патрик открыл глаза и сосредоточился на тоскливых грязно-зеленых стенах. Здание участка было построено в начале семидесятых. Похоже, проектировщики специализировались на государственных учреждениях, с их четырехугольными формами, унылым бетоном и тусклыми красками. Хедстрём пытался оживить обстановку – принес комнатные цветы в горшках, развесил на стенах картинки в рамочках. До развода на столе стояла фотография Карин. Патрику до сих пор чудился ее след на лакированной поверхности, хотя пыль с тех пор вытирали неоднократно. Поставив на это место держатель для авторучек, он вернулся к мыслям о том, что теперь делать.
Вариантов было два. Первый – вести расследование на свой страх и риск. Это автоматически означало тратить на него свое свободное время, поскольку в рабочее Мелльберг нагружал его по самое некуда. Правда, у Патрика получилось просмотреть все эти газеты, но с его стороны это было выражением непокорства, мятеж, за который, по-хорошему, он должен был расплатиться часами сверхурочной работы. Делать это у него не было никакого желания, поэтому второй вариант нравился Патрику гораздо больше.
Он состоял в том, чтобы пойти к Мелльбергу сейчас, изложить все как есть и получить добро на расследование убийства в рабочее время. Тщеславие было слабым местом шефа и той струной, на которой следовало играть. Патрик знал, что комиссар рассматривает дело Александры Вийкнер как шанс вернуться в Гётеборг. Злые языки говорили, правда, что возможность эта призрачная и карьера Мелльберга так или иначе закончилась. Но что мешает Патрику обернуть надежды шефа в свою пользу? Можно, например, преувеличить значение Лоренцев во всей это истории. Сказать, что появилось нечто, указывающее на то, что отцом ребенка был их приемный сын Ян. Главное – убедить шефа в том, что Патрик Хедстрём стоит на правильном пути. Не слишком этичный способ, конечно, но Лоренцы и в самом деле были как-то связаны с убийством; Патрик чувствовал это спинным мозгом.
