Однако ж, Яков не только мечтал о будущем, но и жил днем сегодняшним. В глазах Киры он не желал выглядеть умудренным дедом, говоря с нею на одном языке: «Молодость рождает много прекрасных образов, порождает сильные порывы и т. д. Но молодость измеряется далеко не одними годами. Человек и в полсотни лет может быть молод и в тридцать стар. Притом же период молодости находится еще в начальной стадии, пока не затронуты все фибры души, пока не пробуждены такие струны, о существовании которых юношеский возраст дает знать лишь в смутных, неясных формах. И чем полнее жизнь, тем ярче, смелее, богаче работает творческая мысль».
Что уж тут, иногда Свердлов все-таки позволял себе выходить из образа старшего товарища без страха и упрека. Яков немножко флиртовал с Кирочкой, не переступая, впрочем, грани приличий: «Разрешите поцеловать Вас при встрече, а я обязательно встречусь с Вами и Л. И. Все равно расцелуемся, хотите ли, нет ли» (Свердлов Я. М. Избранные произведения. В 3 т. Т. 1–3. М.: Госполитиздат, 1957–1960). А Кире Бессер вот этого «немножко» хватало с избытком. Писем с Севера она ждала больше всего на свете.
Возможно, сдержанного в чувствах, галантного и вежливого Якова раздражало отношение Сталина к молодым девушкам — поговаривали, что он сожительствовал с малолетней хозяйкой того сиротского дома, куда от Тарасеевых переехал Сталин: «Со старшей из них, Лидией Перепрыгиной, девочкой лет четырнадцати или пятнадцати, Иосиф Джугашвили вступил в связь, и она родила от него сына» (191, 192).
Впрочем, спустя некоторое время Яков Михайлович возобновил эпизодическое общение со Сталиным. Он вообще был человеком отходчивым и незлопамятным. Раз уж выпало жить соседями на краю географии, то худой мир куда лучше доброй ссоры: «Мы с приятелем (Сталиным) во многом рознимся. Он очень живой человек и сохранил, несмотря на свои сорок лет, способность живо реагировать на самые различные явления. Во многих случаях у него возникают новые вопросы там, где для меня их уже нет. В этом смысле он свежее меня. Не подумай, что я ставлю его выше себя. Нет, я крупнее, это он сам сознает. Теоретические вопросы вызывают мало споров. Да и нет особого интереса спорить с ним, ибо у меня значительный перевес… Поспорили, сыграли партию в шахматы, я дал ему мат, затем разошлись за поздним временем. А утром снова встретимся, и так каждый день: нас на Курейке только двое…» (193) Как видим из этого документа, от некоторой пренебрежительности к Кобе-Ваське избавиться до конца товарищ Андрей все же не смог.
Чувствовал ли Сталин изменившееся к себе отношение Свердлова? Несомненно. Иосиф Виссарионович славился своим тонким чутьем на полутона и намеки. Проявлял ли он ответно свою неприязнь? Совсем не факт. Так, например, вспоминая Якова Свердлова, в 1924 году Сталин писал: «Я далек от того, чтобы претендовать на полное знакомство со всеми организаторами и строителями нашей партии, но должен сказать, что из всех знакомых мне незаурядных организаторов я знаю — после Ленина — лишь двух, которыми наша партия может и должна гордиться: И. Ф. Дубровинского, который погиб в туруханской ссылке, и Я. М. Свердлова, который сгорел на работе по строительству партии и государства» (194). Иосиф Дубровинский — это тот утонувший в Енисее большевик, в присвоении имущества которого Джугашвили обвинила мироедихинская общественность. Учитывая, что с обоими усопшими Сталина связывали не самые приятные воспоминания, искренность этого отзыва вызывает некоторые сомнения. Но тем не менее вождь никогда публично не отзывался о Свердлове негативно.
Оба ссыльных постепенно налаживали свою жизнь в Курейке.
Однако как же решался вопрос с оружием? Ведь ссыльным строжайше было запрещено владеть им. Даже за предоставление лодки Свердлову и Сталину их квартирного хозяина Тарасеева надзиратель Лалетин грозился упечь в тюрьму. Этот вопрос был решен к обоюдному удовольствию и жандармов, и ссыльных. Дочь Марины Цветаевой переводчица и искусствовед Ариадна Эфрон в конце сороковых отбывала ссылку в Туруханске. Она вспоминала встречу с местным жителем из коренных народов Севера Афоней Тетериным. Тот утверждал, что был приставлен к Сталину, дабы Иосиф Виссарионович не сбежал из ссылки: «с ним Сталин и рыбачил, и охотился, но ружье за ним носил только Афоня — Сталину это запрещалось» (195).
Если Сталин не отходил от Курейки дальше чем на пятнадцать верст, довольствуясь ближними окрестностями станка, Свердлов жадно изучал безграничный край. Он постоянно вспоминал короткий рассказ пристава Кибирова о пребывании в Туруханке живой легенды арктических исследований Фритьофа Нансена. Особенно его цепляла фраза, повторенная Иваном Игнатьевичем, что сам Нансен «на лыжах Енисейскую губернию пересекать бы не рискнул. Гренландию сдюжил, а тут зимы суровее будут». Свердлова распаляла, зажигала мысль о соперничестве со знаменитым норвежцем. Каждый раз, отправляясь в дальнюю поездку, он словно бросал заочный вызов своему безмолвному конкуренту.
