Тем не менее остяк горевал. В пересказе Никифора та беседа отца со Свердловым проистекала следующим образом: «Ничего, Ламбин, не горюй, получишь назад свою пушнину. — Эх, Якоп, Якоп… Разве худая собака отдаст добычу? Разве зимой бывает теплый дождь? — причитал отец. — Бывает, бывает, — твердо сказал Яков Михайлович». Через неделю обещал вернуться полицейский, чтобы снова удачно поменять казенку на шкурки, но его уже поджидал Свердлов: «Будто гром зарокотал, послышался голос нашего гостя: — А ну, прекратите издевательства над человеком! Грабитель повернулся к Якову Михайловичу. — Что-о?! Мы съежились от страха. Казалось, дюжий полицейский вот-вот бросится на Свердлова, сомнет его. Но тот смело смотрел ему в глаза и продолжал: — Да, да, прекратите грабеж и насилие. И немедленно верните все шкурки, или это вам так не пройдет!..»
По словам Никифора, пламенная речь ссыльного революционера произвела столь обескураживающее впечатление на оборотня в погонах, что тот «притих, потом чертыхнулся, залез в балок и стал выбрасывать шкурки» (196). Конечно, в таком изложении история заступничества Свердлова за коренного енисейца перед алчным полицейским выглядит, пожалуй, более фантастичной, нежели его дерзкий план покорить Тальниковый водопад. Тем не менее юридически подкованный и знакомый с иерархией правоохранительной системы Туруханского края человек действительно мог отвадить потерявшего совесть стражника. Жалоба как раз таки Кибирову от ссыльного могла причинить немалые неприятности надзирателю, и ему не могло не быть известно, что с Иваном Игнатьевичем поднадзорный Свердлов хорошо знаком лично.
Следующей весной охочий до всего нового Свердлов освоил новый потрясающий способ передвигаться по воде. После ледохода он помышлял было стаю своих лаек оставить своему квартирному хозяину Ивану Филипповичу. Но то ли благодарный Ламбин, то ли кто-то другой из его друзей-остяков поделился с ним местной хитростью. Разумеется, первой, с кем Яков поделился удивительным открытием, стала Кирочка Бессер: «Из Туруханского края он продолжал писать нам. Рассказывал о своих поездках вверх по Енисею на лодке, в которую были впряжены… собаки. Делал он это так. Надевал на собак упряжь, которая называлась „алык“, к этому алыку привязывал веревку, а другой конец ее прикреплял к лодке. Собаки бежали берегом и тянули лодку, а Яков Михайлович сидел на корме и правил. А вниз по течению спускался на веслах» (165). Не так быстро, как егеря на моторках с кордона Ворогово, но с весьма приличной скоростью, открывшей перед Свердловым новые горизонты.
Теперь Яков Свердлов, полностью экипированный, натренировавшийся быстро и эффективно передвигаться на значительные расстояния, разжившийся припасами, медикаментами и даже оружием, — именно теперь он мог рискнуть бежать с Туруханки не через охраняемый рубеж на Енисее. Сейчас Якову было по силам пройти одним из трудных и опасных путей, рассчитанных им вместе со Сталиным. Другое дело, что именно со Сталиным он бы ныне даже прогуляться до околицы не отправился бы. Свердлову был нужен новый компаньон — достаточно авантюристичный, чтобы решиться поставить на кон свою жизнь.
Похоже, что свой выбор Свердлов остановил на Шае Голощекине. Он был на короткой ноге со Свердловым, тот ему вполне доверял, товарищ Филипп был тоже членом ЦК и чуть не загнулся за год до того от зимней туруханской депрессии. Ссыльный финский социал-демократ Адольф Тайми утверждал, что Свердлов сам на двух лодках предпринял путешествие на Подкаменную Тунгуску. Это невероятное путешествие состоялось ранним летом. «В июне Яков Михайлович исчез почти на месяц. Когда он возвращался, мы встретились случайно. Он сказал, что проделал с собаками на лодках почти полторы тысячи верст в оба конца. Звучало это, конечно, совершенно невероятно, но Свердлов не уставал удивлять обитателей Туруханки» (197).
Что же это было? Неудавшаяся попытка бегства? Пожалуй, нет. Больше всего эта экспедиция похожа на дальнюю разведку, эдакую пристрелку перед полноценным рывком на свободу. Кто-то из местных подсказал Свердлову хитрый, контрабандистский путь в обход кордона Ворогово. Можно было ниже заставы уйти на Подкаменную Тунгуску, а из нее повернуть на юг — в реку Вельмо. По Вельмо нужно было подниматься до истоков пятьсот верст, затем тащить лодку коротким волоком — чуть больше трех верст — до реки Лендаха, по ней, берегом преимущественно, сто верст до реки Большой Пит, а оттуда уже вниз по течению четыреста верст. В конце концов беглецы должны были бы вернуться в Енисей близ села Анциферово — всего пятьюдесятью верстами ниже Енисейска и почти четырьмя сотнями выше непроходимого кордона Ворогово, далеко за спиной у стражи. В Енисейске можно было бы спокойно пересесть на пароход, благо поддельный паспорт у Свердлова был все еще при себе. Или же дойти до Красноярска своим ходом, не рискуя себя обнаруживать в относительно небольшом городе.
