„Ну, — думали мы, — теперь работу развернем вовсю!“
Накануне открытия конференции среди ночи в дверь моей квартиры постучали.
— Кто там? — спросила моя мать.
— Откройте! Вам телеграмма.
Ничего не подозревая, мать сняла крючок и увидела усатого жандарма. За ним ворвалась целая свора жандармов, стражников, каких-то типов в штатском.
— Где ваш сын! Покажите!..
— Который? У меня их четверо.
— Тот, который по собраниям шляется. Да не притворяйтесь, вы знаете, кого нам надо!
В это время я спал на полу в другой комнате. Не успел встать, как очутился в руках дюжих жандармов» (113).
Один из наиболее прилежных студентов «тюремного университета» Свердлова и активных участников нового поколения уральских эсдеков — Николай Давыдов
Охранка провела той мартовской ночью с 26-го на 27-е число одну из наиболее успешных своих операций. За несколько часов в Екатеринбурге были арестованы 36 большевиков, которые должны были возглавить ячейки и комитеты во всех сколько-нибудь значимых городах Среднего и Южного Урала. В Департамент полиции ушла победная телеграмма: «Уральская с-дековская областная конференция сорвана и предотвращена». Николай Михайлович, будущий первый директор Верх-Исетского металлургического завода, был впечатлен вниманием, которое полиция уделило его скромной персоне — восемнадцатилетнего рабочего парнишку конвоировал десяток стражей порядка, включая конных. В полицейском управлении на втором этаже было многолюдно и шумно, невзирая на глубокую ночь: «Э! Да, оказывается, вся конференция тут собралась! Не хватало только выбрать президиум и начать работу. C каждой минутой прибывали арестованные, все новые и новые делегаты, съехавшиеся со всех концов Урала. Значит, полный провал. Кто-то выдал!» (113)
Впрочем, рассуждать о замаскированных провокаторах и подлых предателях арестантам не давали. Система пыталась сломать юнцов с самых первых моментов. Для начала всех громко протестовавших и выражавших несогласие с арестом скрутили и отвели в холодный карцер. Оставшихся начали принуждать переодеваться в затасканную робу, которую отказывались надевать даже замордованные уголовники на торфоразработках: «Сшитое из грубой парусины, это белье было настолько заношено и пропитано потом, что потеряло свой первоначальный серый цвет и превратилось в черное изорванное тряпье». Наконец, в камере предварительного заключения не оказалось ни тюфяков, ни подушек. Арестанты отказались ложиться на голые нары и не сговариваясь начали хором требовать, чтобы к ним пустили старосту политических заключенных. Это был настоящий момент триумфа Якова Свердлова.
Невысокий брюнет разрядил ситуацию, которая грозила обернуться массовым избиением прибывших новичков. Он постоянно балагурил, ласково успокаивал особо распалившихся товарищей, спокойно и твердо общался с надзирателями и конвоирами, призывая дать ему немного времени и решить все миром. Николай Давыдов был одним из самых молодых ребят в камере. И на вопрос товарища Андрея — сколько же ему лет, такому пылкому бузотеру, — солидности ради прибавил себе несколько месяцев. Этим Николай до слез рассмешил Якова:
«Оно и по усам видно, что девятнадцать! Hy, ничего, не падай духом, подрастешь! А чем же ты занимался на воле, какую партийную работу вел?
— Работал городским партийным организатором, был членом городского комитета большевиков…
— Э, да ты, оказывается, уже понюхал пороху! Hy, а родом откуда?
— Родился и жил до Екатеринбурга в Нижнем Новгороде.
— Ба, еще земляк, оказывается! Вот не ожидал в екатеринбургской тюрьме встретить земляка!» (113)
Через некоторое время во взбунтовавшуюся было камеру явился начальник Екатеринбургского централа. Статус старосты политических позволял Свердлову вести диалог с представителями тюремной администрации. Добродушным, но весьма решительным при этом, тоном Яков пересказал ему требования новоприбывших арестантов: выдать матрацы, подушки, заменить ветхую одежду. Начальник попытался было осечь Свердлова напористым баритоном: «Ты, мил человек, не дури-ка. Где я тебе все это отыщу посреди ночи. Полиция меня, знаешь ли, о планах не предупреждала. Подождут эти касатики, чай не великие баре!» Яков на это урезонивание улыбнулся самой очаровательной улыбкой, какую можно было только представить, и пообещал направить жалобу на имя городского прокурора с «требованием расследования издевательств, творимых над политическими заключенными». Все тридцать новичков следили за диалогом, затаив дыхание.
