Допросы тянулись месяцами, а ожидаемого результата получить Ральцевичу никак не удавалось. Он твердо знал, что Уральский комитет захвачен в полном составе, но никак не мог понять роли каждого из арестованных, добиться нужных признательных показаний. Опытный сыщик чуял саботаж, противостояние с опытным соперником, не выходящим на сцену: «Ротмистр выходил из себя. Он начал допытываться, кто из заключенных учит нас, как держать себя на допросах. Но мы упорно молчали и с теплой благодарностью вспоминали советы Якова Михайловича» (113).
Не одной юридической помощью Яков Свердлов завоевывал сердца юных сторонников. Он, будучи матерым сидельцем, не забывал и об их желудках. Так, он учредил в своей камере, отбывающих «крепостное заключение» опытных революционеров, самую настоящую коммуну. Суть ее сводилась к совместному ведению быта — опытные политические арестанты заключили добровольное соглашение о том, что все деньги и продукты, принесенные родными, они будут передавать в общий котел для распределения поровну между всеми членами коммуны, независимо от того, получают ли они с воли передачи или же нет. В эту же коммуну поступали продовольствие и денежные средства от Международного Красного Креста. В камере же молодых революционеров сидело много заключенных из других городов — они ведь приехали со всего Среднего и Северного Урала. Откровенно говоря, без коммуны юные эсдеки были бы обречены на голод, так как тюремное питание состояло исключительно из одной только баланды и черного хлеба, который арестанты метко называли «динамитом».
Свердлов мало того, что по-братски делился драгоценными продуктами с молодежью, он еще изобрел удивительно остроумную систему обеспечения ребят горячим чаем. Николай Давыдов вспоминал об этом с особым удовольствием и восторгом: «Соблюдая большие предосторожности, чтобы не накрыли тюремные надзиратели, мы продолбили в смежном с крепостниками углу камеры небольшую дыру, которую днем замазывали с обеих сторон хлебом и затирали известкой. Вечером, когда вскипал на лампах чайник, из соседней камеры раздавался условный стук. Один из нас становился у двери на страже, а другие начинали разделывать дыру. Яков Михайлович просовывал в нее жестяную трубу и через нее лился в подставленные нами кружки долгожданный чай» (113). Яков за годы своих «тюремных университетов» узнал и прочувствовал подлинную ценность чая в неволе. После этой спецоперации весь юный Уральский комитет превратился в его искренних поклонников.
Самыми перспективными из трех десятков молодых большевиков Свердлову показались Николай Давыдов и Петр Ермаков — уже знакомый ему рабочий с Верх-Исетского завода, который входил в группу боевиков Федора Сыромолотова. У Ермакова была репутация абсолютно безжалостного типа, способного буквально на все: «Уголовник П. З. Ермаков в 1907 г. убил полицейского и отрезал ему голову. В том же году он совершил вооруженное ограбление транспорта с деньгами» (115).
Ермаков сидел отдельно от Давыдова в камере на двенадцать человек: «Яков Михайлович, как староста, часто заходил в нашу камеру. Вместе с нами сидели еще анархисты… Яков Михайлович устраивал диспуты с ними. Анархисты были грамотные, теоретически подготовленные ребята. Но он их разбивал в пух и прах» (80). Давыдову и Ермакову Яков предложил перейти в камеру к «крепостникам». И поначалу Коля с Петей даже пожалели о своем согласии — товарищ Андрей плотно решил заняться их образованием: «Вы еще молодые. Сидеть вам придется не меньше года. Пользуйтесь случаем и выковывайте из себя настоящих большевиков, — убеждал нас Яков Михайлович. Мы дали согласие. Надо сознаться, что в первые недели тяжеленько нам было. Привычки к умственному труду, к книге у нас не было. Махать десять часов слесарным молотком на заводе казалось нам куда легче, чем сидеть восемь часов над книгой да еще составлять конспекты» (116).
Будущий цареубийца Петр Ермаков был завербован в социал-демократы Клавдией Новгородцевой, а после совместной отсидки в Екатеринбургском централе навсегда стал человеком Якова Свердлова
Сложно сейчас сказать наверняка, какими мотивами руководствовался Яков, опекая молодых большевиков. Была ли это «групповщина» и борьба за внутритюремное влияние, как об этом презрительно писал Николай Чердынцев, был ли то альтруизм чистосердечного строителя светлого будущего, или же ему просто не давала покоя деятельная натура. По-настоящему важным оказался результат. Свердлов не ошибся в Ермакове — этот мрачный и жестокий тип навсегда остался его человеком. Не ошибся он и в Давыдове. Вскоре молодой человек поведал Якову об уникальной возможности наладить связь с волей и предложил свои услуги.
