– Какое там! Нынче в моде стекло! И витраж-роза из нашего стекла украсит главный храм в столице, к слову, о смальте, – с гордостью произнёс Нэйдар, – и уж, конечно, в углу витража будет символ нашего прайда. Торгуем теперь вовсю с Ашуманом.
– Стекло, значит? Похвально…
Кайя не понимала разговора, она его почти не слушала, звуки доносились откуда-то издалека, их заглушал шум крови, бегущей по венам, и стук сердца.
Она смотрела на него, смотрела не в силах отвести взгляд, впитывая каждую чёрточку, как путник, мучимый жаждой, находит, наконец, родник и припадает к нему, и не может оторваться. Так и она вглядывалась в его лицо, вспоминая всё то время ужаса и страхов, когда она мучилась вопросом, что же скрывает маска. И вот теперь…
Её нет.
Всё это время, пока он носил маску, она лишь догадывалась о его настроении и эмоциях по голосу, по походке, по жестам. А сейчас она видела всё – чёрные волосы, не растрёпанные, как обычно, а аккуратно схваченные сзади чёрной лентой, и этот нос с лёгкой горбинкой, как у всех Ибексов, и его глаза, карие с тёплым оттенком янтаря, и губы чуть насмешливые, словно ему нравилось её смятение. И он постукивал по столу ручкой ножа, совсем как тогда, когда приглашал её завтракать в малый зал, наблюдая за ней из тёмного угла у камина.
Только вот в отличие от того времени сегодня ей не хотелось прятаться от этого взгляда.
Крылья дрогнули, ожили, развернулись, и сами потянулись к нему через стол, не слушая голоса разума и воли, который пытался их удержать.
Но она не могла остановиться. Дотронулась ими до его щеки, легко, невесомо, и ощутила вдруг такое же прикосновение в ответ.
И эта улыбка, едва тронувшая его губы, едва заметная, словно шептала…
Она смутилась, но взгляд отвести не могла – он не отпускал, и её лицо пылало, и сердце билось, как у зайца…
Крылья уже не подчинялись ей, соприкоснулись с его крыльями где-то в воздухе, сплелись, обжигая друг друга…
Между ними разливалось пылающее море. Среди бокалов и чаш, серебряных вилок и ножей, затопляя красные скатерти и пол, невидимая глазу текла огненная река. Откуда-то, от её сердца к его сердцу она струилась по телу, по рукам, ногам, спине, по коже и, обволакивая горячим мёдом, отзываясь в каждой частичке тела, заставляя биться пульс на губах, в горле, висках и даже пальцах.
А он не отпускал…
– … а что скажешь ты, Кайя?
Она очнулась и с трудом перевела взгляд на Карригана.
Его глаза чернее ночи. Губы сжаты. Он смотрит то на Эйвера, то на неё. И взгляд этот ледяной, холодный…
Он всё понял. И не только он. Даже Дитамар притих и мэтр Альд. И все на неё смотрят. Потому что все они сейчас чувствуют эту огненную лаву между ними, каждый сидящий за столом.
– Думаете, нашей гостье интересно, кто победит в битве посуды: фарфор или стекло? – выручил её Дитамар. – Все эти деловые разговоры наверняка навевают тоску, да Кайя?
И Эйвер отпустил её.
Крылья разомкнулись. Кружилась голова. И она чувствовала себя пьяной без всякого вина. Коснулась пальцами пересохших губ.
– Я думаю, – запнулась она, чувствуя гулкие удары сердца где-то в горле, и как руки дрожат, не в силах совладать с вилкой, – что фарфор больше подходит для будней, а стекло для праздников. Так что всему найдётся место. Хотя королева, как урождённая ашуманка, конечно, пользуется стеклом, а мода всегда идёт из дворца. Поэтому, наверное, победит стекло.
Карриган усмехнулся и ответил тихо:
– И я так думаю.
– Пожалуй, в этом что-то есть. А как же хрусталь? Что будет с ним? Хрусталь ведь ваша вотчина, джарт Эйвер? Что вы думаете о нём? – перевёл разговор Нэйдар на хозяина замка.
Она поняла – Дитамар и Нэйдар отчаянно пытаются разбить этот странный треугольник, возникший между ней, Эйвером и Карриганом.
