Ледяной лес полностью

Даже когда меня не станет, в его музыке будет звучать моя мечта стать его истинным ценителем.

Нельзя забывать еще одного человека. Возможно, многим его имя не скажет ничего, но в год расцвета таланта Баэля, в тысяча шестьсот двадцать восьмом, он заставил говорить о себе. Представитель одного из знатных родов Эдена – Морфе, он был, безусловно, выдающимся пианистом. Отец отправил его, младшего из трех сыновей, учиться в консерваторию, поскольку не собирался передавать ему свои дела. Любопытно, что такое решение Морфе-старший принял потому, что в их роду не было ни одного музыканта. К счастью, оказалось, что мальчик наделен талантом. Если бы он чуть больше времени проводил за инструментом, вместо того чтобы искать признания Баэля, то, без сомнений, именно он, а не его друг стал бы главным героем этой книги.

Интересно, что господин Морфе никогда не стремился к славе как музыкант, он хотел запомниться потомкам как сподвижник Антонио Баэля.

Наверное, поэтому во всех книгах, посвященных истории музыки Эдена, он значится как самый близкий друг Антонио Баэля или его самый преданный поклонник.

Но автор этой книги впредь будет называть их только так:

С раннего детства он чувствовал себя самым несчастным человеком на свете. Не только потому, что с рождения воспитывался в сиротском приюте. И не потому, что более крепкие ребята отнимали у него те ничтожные крохи еды, что им выдавали. И даже не из-за суровой местной зимы, когда холод пробирал до самых костей. Нет, все обстояло куда хуже – каждый день был пыткой.

Любой, самый тихий звук причинял мучительную боль. Голоса людей, скрип пера по бумаге, капли дождя, стучащие по крыше, – звуки взрывались у него в голове, словно фейерверки. С раннего утра и до глубокой ночи он крепко зажимал уши ладонями, только бы не слышать ничего вокруг. Иногда он кричал, чтобы его голос заглушил все шумы, и все равно слышал то, что не могли распознать остальные.

Мальчик часто тайком убегал из приюта – не потому, что ему там не нравилось. Нет. Какофония звуков гнала его прочь. Его любимым местом была долина, раскинувшаяся за приютом. Он часто приходил сюда, чтобы побыть в покое и одиночестве, но и здесь не находил блаженной тишины. Звук издавало все, иногда даже громче, чем сам город. Как ни странно, от этого его слух не страдал. И только урчащий живот заставлял мальчика снова возвращаться в приют, в мучительный шумный ад.

Когда ему исполнилось семь лет, он смирился и стал ждать дня, когда его голова просто взорвется. Ждал без страха, наоборот, в надежде, что смерть избавит его от страданий. Он ждал покоя.