Мгновение или два было тихо. И светляки замерли. А потом гривадеров прорвало. Полезла дурная злоба. «А-а-а-а», да «У-у-у-у». И огни покатились вниз, и вот честное слово, те рывки, с какими стекали со склонов пламенные мазки, Взмёту больше всего напоминали… размашистый звериный намёт. Может волчий, может барсов — летит, замирает, вновь рвёт, опять замирает на мгновение. Стелется влево, вправо, влево. Млеч невольно оглянулся на Сивого. Это… это… Безрод скупо кивнул. Это они. Зверушки гривадеров. Больше некому.
— Твою мать! — прошептал Взмёт, набрал воздуху в лёгкие и рявкнул так громко, как смог. — Рукавиц не снимать!
На последним перестреле, у самого подножия горы — наверное, уже никогда не узнать, как оттниры это делали — огоньки превратились в огни, будто поддувалом угли раздули в пламя. Пламенные росчерки стекали от дерева к дереву, и нет-нет, начинала гореть темнота.
— Не темнота, — прошептал Взмёт, сжимая крепче меч. — Это сухостой горит в темноте!
А когда огненные высверки стекли со склона, понеслись по ровному и сделался слышен гул пламени, с каким шквал обрывает лепестки у огненных цветов, в долину, с дальнего её края, будто наводнение, ворвался полуночный ветер…
Твари обрушились на стан, будто исполинская волна, но никто не попенял бы краснобаю, мол у страха глаза велики — они на самом деле падали на стан сверху вниз после высоченного прыжка: черно-багровые, разверстые пасти гудом гудят, тела в трещинах, и там, под трещинами ровно кузнечный горн раздут. Первого Взмёт принял в щит, не удержался на ногах — ещё бы, такая дура прилетела — и не успел млеч встать, на щит уже наступил… огненный пёс, и вот беда: щит старый, рассохся, меж досок поползли щели, а как пламенный пёс вгрызся в щит, да как его жуткое дыхание полезло через щели, так рука мало кашей с кости не сползла, хорошо хоть умбон и боевая рукавица спасли. Млеч, отчаянно выплясывая — все сучил ногами, закручивался, дабы не попасть псу под задние лапы — воткнул клинок аккурат в трещину, и «встав» на лопатки, ступнями быстро-быстро пнул скотину в брюхо. Повезло, что шустро вернул ноги, а ведь брюхо у твари мягкое, податливое, промедли хоть мгновение, задержи тварь на ногах, натекла бы сволочь совсем как медовые соты, обволокла бы ноги, получилось бы словно в расплавленное железо ступни сунул. Гривадерская тварь завыла, заскулила, только было это больше похоже на гул пламени, когда приоткрываешь заслонку кузнечной печи. Замотал башкой, закашлялся, зачихал, и полетели огненные слюни во все стороны, на кого из парней попадало, прожигало до костей. И запах… Взмёт поймал себя на том, что морщит нос и дышит ртом. Палёным воняет. И лучше не смотреть. Вон два жутких ублюдка в убитых ковыряются, прямо в развороченных глотках возятся, носами водят, кровь лакают. Голубоватый дым летит на ветер, плоть шипит, ровно мясо на угли бросили, и смрад бьёт людей и лошадей наотмашь. Млеч подхватил кем-то оброненный клинок, недолго думая, сунул лезвие в раненную тварь, огляделся, поднял с земли щит и с рёвом налег на огненного пса, вдавливая рукояти обоих мечей до крестовин.
— Твою м-мать, — прошептал.
Острия вылезли с другой стороны, красно-белые, раскалённые, а когда тварь по-своему заскулила, хотя слышалось это как: «Гу-у-у-у-у!», и заметалась, урабатывая тележные колеса в обугленную труху, млеч, не веря глазам, попятился. Скотина просто согнула клинки к Злобожьей матери и «перетерла» об один из очажных камней. Они просто остались на булыжнике, как расплавленный медовый пряник!
Лошади давно разбежались. Горели повалки и телеги, дым выедал глаза, душил через нос, парни гибли один за други… Хотя, стоп. Млеч вернул взгляд налево. Краем глаза увидел что-то немаленькое, больше нежели человек с мечом. Ты гляди, не все лошади сбежали! Как его… Тень, кажется, взбрыкивал задними ногами, вставал на дыбы, и что самое непонятное — твари ходили вокруг справа налево, слева направо, выли, рычали, но отчего-то приближаться не спешили. А Сивый… Твою мать! Мать! Мать! Глаза белые, что делает — не понять, взгляд не успевает, дым воронками вихрится, одна из тварей взлетает высоко в воздух и… нет, это две половины одной твари взмывают и летят прямиком в ручей шагах в двадцати от стана. И шипят при том так, что слух забивает, а белый пар столбами тянется к белым облакам. Сегодня день воссоединения братьев — днём скальные обломки обнялись, теперь — водяной пар и белые облака в тёмном небе. А красиво твари бьются, словно рыба на берегу: выгибаются, криком кричат, только то в воде и не рыбы. Ру-чей. Ручей. Вода!
— Вода! — заревел млеч, сиганул к развороченной телеге, схватил долблёнку с крышкой, пригнанной воском и рванул пробку к Злобожьей матери.
— К ноге, выродок! Я сказал, к ноге!
