Раненный пёс почти оправился: рукояти уже без кожаной заплётки раскалёнными белыми оплавышами как раз выскользнули из ран и упали наземь, а тварь стояла на ногах твёрдо, и медленно кралась к обидчику. Млеч носок сапога подсунул под чей-то подпалённый щит, медленно потащил вверх и едва совпали два мгновения — щит почти встал на ребро, и пекловая тварь рванула навстречу — резко присел, облапив рукоять. Выпрямляться не стал, просто подался вперёд и на этот раз сбить себя не дал, а когда в щели щита пошёл жар, с размаху, «облизав» питейкой верхнюю кромку щита, плеснул в пасть чудовищу. Удачно получилось — горлышко у питейки широкое, плещет щедро. Кажется, это паром отшвырнуло. А может быть, пёс «боднул». Взмёт упал на спину, но перекатился на ноги и встал быстро.
— Вода! — заорал он всем, кто был ещё жив. — Лить воду в пасть!
Прыгнул к телеге, схватил питейку с водой, нашёл чьи-то живые, понимающие глаза и швырнул прямо в руки. Ещё одну, ещё одну. А когда сзади кто-то топотнул и знакомым низком рявкнул: «От меня ни шагу!», млеч только кивнул. Старик вовремя. Что-то с липким всхлипом лопнуло, и похоже это было на то, как вздувается и схлопывается пузырь в чане со смолой. Что-то тяжело ударилось в щиты, которые держал Стюжень, и ворожец шепнул: «Ещё одна!»
Видно было плохо, почти стемнело, но то, что делал Безрод — Взмёт понял это за мгновение — он не разглядел бы и при свете дня. Твари было приметны во мраке: пасти горят, глаза пылают, тела в трещинах, наружу вырываются избела-красные языки пламени, трещины плывут, ломаются, соединяются, вновь текут, разделяются, как молочная пенка, если подуть. А потом из ниоткуда берутся два бледных огонька — ещё мгновение назад их не было — и тварь с гудливым визгом разваливается на две части. Обрубки светятся ярко, из ублюдочных созданий течёт жидкий огонь, и места, куда можно наступить и не поджариться, становится всё меньше. Передние лапы сучат, задние загребают, Белые Глаза обе полутушки с исполинской силой швыряет в ручей, и на какое-то время водный поток просто иссыхает. Его едва хватает, чтобы залить пламенных ублюдков. Шипит, брызгается, пар стоит столбом. Кажется, целая вечность прошла, лупцуешь выродков, мечами полосуешь, водой поливаешь и должно их становиться меньше, но когда порывом ветра дым и пар сносит прочь, их, оказывается едва ли не больше. Думал, проредили пекловых псов, не впустую жизни клали, а справа, где рубился десяток Рябого, прилетело отчаянное:
— Они мечи размягчают в пастилу!
Одну из тварей Сивый мало не обезглавил: петлей из очажной цепи захлестнул шею, рванул так, что порождение Злобога заскулило, ровно кутёнок, и могучий загривок едва не смяло, чисто необожжённую глиняную питейку в кулаке недовольного гончара. Пёс неуклюже завалился набок, Сивый голой рукой — рукавицы давно сгорели к хренам — просто затолкал питейку с водой в пасть и держал гибнущее чудовище убийственной хваткой. Валил пар — человека и скотину поперву даже не стало видно, а потом полуночный ветер раздёрнул водяную дымку по сторонам, ровно полотняную завесу отодвинул. Тварь пыталась вырваться, билась, но примерно так же сотня пупы себе развязала бы, водворяя на место сегодняшнюю скалу.
— Я спрошу про рукавицы потом, — шепнул себе Взмёт, и чтобы окончательно не потеряться, оставить разум при себе, заорал, — Оттниры подходят! Десятникам собрать бойцов!
