А когда Сивый, едва не бодая скотину лбом, подтянул вожака пекловых тварей вплотную, глаз к глазу, и что-то тихо-тихо произнес, тварь внезапно обмякла, перестала биться, и только вой боли и ужаса пошёл набирать в силе и пронзительности. Взмёту и Стюженю даже уши пришлось зажать.
— Обоссался, — бросил старик, с вымученной усмешкой кивая вперёд.
А млеч лишь бормотал вполголоса:
— Я потом спрошу и про рукавицы, и про сапоги…
Полумёртвый от страха вожак почти не подавал признаков жизни, обмякший он висел в руках Безрода, который теребил порождение кузнечного горна Злобога, тряс, мотал так, что задние лапы выродка бессильно волочились по земле. Пёс только выл и смертельно ссался — Сивому попало на сапоги: правый просто распался вдоль голенища до самой подошвы и «развернулся», опадая на землю. Безрод закончил шептать, отбросил пса чуть вперед и… и в этот момент Взмёт понял о себе кое-что важное: не имеет значения, когда придётся постучаться в чертоги богов, но если за столом Ратника храбрецы попросят рассказать битвенную историю, да не жалеть при этом красок, он расскажет про схватку с пекловыми тварями и особенно — про этот неповторимый, ласкающий душу, смачный поджопник огнедышащей твари с гребнем вожака на уродливой башке и голубовато-белыми парующими следами пальцев на морде.
— Оттнира… хоть одного… — прошептал Безрод и, закрыв глаза, плашмя повалился наземь.
Такое уже было и, кажется, не раз — расцепляешь веки и первая же правда, которую узнаешь о мире и о себе, оказывается до боли знакомой: у тебя болит всё! Видится пока плохо, будто через пелену смотришь, всё кажется смазанным, а желание сковырнуть кусок спекшегося песка из уголка глаза делается необоримым. Жаль, глаза не могут, как губы, собрать веки в гармошку и отплеваться.
— Ты гляди, очнулся! — сверху навис кто-то громадный и смачно чмокнул в лоб.
Обступили. Галдят, хлопают другу друга по плечам, и есть… есть что-то в их глазах, отчего понимаешь: тебя видят всего, до последнего уцелевшего волоса на бровях, царапают острыми взглядами, будто запечатанный ларец с самоцветами — а что там есть под крышкой? — только нет больше спасительной тряпки на лице, за которой можно было спрятаться.
— Лежи не вставай.
— Сколько дней валялся?
— Четыре.
— Сколько уцелело?
— Половина. Пять десятков. Здорово нас потрепали.
Ишь ты, лежи не вставай. Да как встать, если лежишь не на ложнице, а на еловых лапах, и ноги вниз не сбросить никак, а вставать придётся с земли, но такие подвиги пока не по силам.
— А Догляд где?
— Жив.
Языком ворочал всего ничего и свету в глаза пустил, будто волоковое окошко в тёмной избе на волосок отодвинул, но словно второй раз против огненных тварей вышел. На первый раз хватит…
— Сиди ровно, не дёргайся, — Стюжень отошёл на шаг, посмотрел так, посмотрел сяк. — Я знаешь ли не брадобрей и не стригаль. Станешь ёрзать, выйдет криво.
Сивый сидел на походной сидушке неподвижно, но была бы воля, разогнал бы всех по делам, все пять десятков, а так… если нет твоей воли, сиди, ухмыляйся.
— Старик, больно круто взял! Наголо хочешь остричь?
— Ага, парень мало того, что воевал, считай, без портов и сапог, так ему и с голой башкой ходить?
— Вон там, справа ещё забери, торчит!
— Да ты только кончики подпалённые режь!
— Надо было намочить. Гля, торчат как пакля!
— Дед, я всё понимаю, ворожба, туда-сюда, но волосы стричь, это тебе не снадобья варить! Тут душа нужна.
— Дай сюда, я покажу, как надо.
Безрод сидел, невинно закатив глаза к небу. Сейчас терпение Стюженя закончится, вон усы начал жевать, а это признак вернее, чем потащил бы меч из ножен.
— А ну цыц мне тут, болтуны! Кроме волос я ещё языки подрезаю! Заняться нечем?
Уцелевшие десятки весело разоржались. Да, нечем! Нечем! Когда такое бывало? Нет ни одного здорового, кто погрызен, кто подпалён, кто прожжён насквозь. Такого погребального костра в этой долине, поди, сроду не было. Как ещё дровьё нарубили? Руки топоры не держали, вои стоять не могли. Да что дровьё, как оттниров умудрились нашинковать? Безрод через боль усмехнулся едва представил себе — ты гляди, начисто силы высосало тем вечером, даже ухмыляться трудно — вот спускаешься ты со склонов, чисто на прогулку вышел, сейчас тварюшки всю грязную работу сделают, сам из себя ты весь такой красивый, а тут на тебя летят уроды, похлеще пекловых псов: морды в крови, где не в крови, там в волдырях, где не в волдырях, там с подпалённой шкурой, бровей нет, бороды тлеют. Орут, машут мечами, секирами, копьями и тем, что от них осталось, а пекловые псы… а зверушки с визгом умчались, и тут даже следопыт не нужен, чтобы рукой показать — вон бегут, земли не касаясь, визг на всю округу стоит.
— Ноги как? Держат?
Стюжень скривился и рукой махнул. Стоять можно, остальным сильнее досталось. Припадая на правую ногу, отошёл, ещё раз оглядел работу, покосился на гогочущих бездельников и громко возвестил:
— Готово! Следующий!
