— А правда, чего к себе не пускают?
Седой повернулся, поискал любопытного за столом напротив.
— Говорили мне, дурость заразна. Не верил я.
— Не, ну правда! Заперли в четырёх стенах! И не выйди, и в лесочке не погуляй! Наш ведь остров! На наше добро существует!
Старший среди купцов, тот самый седовласый Грядка, оглядел едальную. Ну сидят за столами двенадцать купцов, а с кем судьба угораздит тут столкнуться, никогда не предугадаешь, бывает, и с такими придурками сводит. Да и всего-то переждать денёк. Которым в Сторожище уходить на досмотр, кому тут вставать, обозначают ещё на берегу. Но всегда находится недоумок, который с языка вывалит то, что последние годы купцы лишь глазами друг другу передают. Грядка, улыбаясь, подошёл к столу, пальцем поманил к себе правдоруба, а когда тот простодушно подался вперёд, схватил дурня за грудки и выволок на себя через стол, только плошки и чарки на пол посыпались.
— Если ты бестолочь, я тебе ума в бошку мало-мало вколочу, — и приблизив губы к самому уху молодого купчишки, отсыпал правды жизни. — Да, наше тут всё. Да, купцы и бояре должны всё решать. Да, правда за тем, у кого золото, но пока у них мечи острее. Ещё раз вякнешь вслух про наш остров, про то, что дружина живёт на наши деньги, до старости ты не доживёшь. И сделают это не княжьи люди. Понял?
Молодой будто в Потусторонье заглянул и привычное увидел там в таком странном и непонятном свете… а Грядка точно чару крепкой бражки уговорил — так на душе потеплело от глазок этого придурка, раскрытых от бровей едва не до усов.
— Зенки прикрой. Укатятся, не догонишь.
Чубак, без преувеличения висевший на кулаках седого — ноги трясутся от напряжения, сам выгнут, будто подкова, хребтина мало не трещит — в недоумении переводил взгляд с одного на другого, но не нашёл в едальной ни одной пары глаз, что смотрела бы тепло и ободряюще. А Брагебрат будто спал да проснулся.
— Сам ты гадость! Пьяная свинина, если с клюквой и травами — во!
И показал, насколько «во!» Не удержался на скамье, повалился на пол. Грядка выпустил Чубака, многозначительно погрозил пальцем и взглядом показал на косматого — не удержишь языка за зубами, превратишься в такое же. Пьянчуга, пыхтя и отдуваясь встал, качаясь, протопал к двери, с первого раза в проём не попал — воткнулся в стену, аж гул пошёл по всей едальной, наконец, кое-как с грохотом выкатился за порог.
— На запретную половину не утопал бы, — бросил вслед кто-то.
— Не должен, — Грядка проводил собрата тревожным взглядом. — Он так топает, что его услышат за перестрел. Ничего, к завтрему протрезвеет.
Расселись по местам. Зажурчала по чарам брага, Чубак глядел кругом испуганным волком, купцы постарше посмеивались в бороды. Ничего, впредь наука будет.
— Ладья твоя? — сурово спросил Дваждык, перемалывая на зубах куропатку. — Молод больно для своей.
— Дядькина, — буркнул молодой купец. — Третий круг иду.
— А-а-а, дядькина, — с пониманием закивали. — Дядька, поди, зверь битый?
— Битый, — кивнул Чубак. — Трижды от оттниров отбивался.
— Подсядь к нему однажды, да попроси, чтобы растолковал, что следует на языке вертеть, а что лучше глотать.
Молодой купец оживал на глазах, взгляд заискрил, на губах заплясала улыбка. Отошёл, отдышался.
— Пока до дядьки доберусь, дел наворочу. Может, сейчас?
Бывалые переглянулись, еле заметно друг другу кивнули.
— Времена меняются, — поглядывая на дверь, начал осторожно Грядка. — Купец нынче поднимается.
— И значимость нашего брата растёт! — Дваждык назидательно поиграл пальцем.
— Растёт, — согласился седой. — А равно со значимостью должно возвыситься и слово купца. И надлежит князю прислушиваться к золотому купечеству.
— Потому как, наш брат границы раздвигает, а не скукоживает, утыкая тут и там заставы.
— Но ведь рубежи…
Чубак не закончил: Раздай, сидевший справа, протянул широкую ладонь и прикрыл молодцу рот.
— Конечно, конечно, — и шепнул, кривя рот налево, — только те межи купцу помеха.
Грядка кивнул. Дваждык молча моргнул, остальные тоже беззвучно согласились.
— Межи нужны только князю, — хихикнул слева Грызка. — Держись бояр, если что.
— Что, если что?
Грызка многозначительно покрутил рукой.
— Ну… мор, туда-сюда.
— Горшок с мясом кто умыкнул, проглоты? — Тычок вырос на пороге и окинул едальную грозным взглядом. — И ладно бы готово было, так ведь сырое стащили. С ног сбился, найти не могу. Где?
Купцы недоуменно переглянулись. Какое мясо? Какой горшок?
— Ты, дед, конечно, вглубь на сажень видишь, досматриваешь так, что не был бы купцом, отошёл в сторонку и любовался бы. Но какое, к Злобогу мясо?
— То самое, которое вы утром должны были лопать!
— Поставил в ледник, да забыл.
— Собаки стащили!
— Чайки налетели, да расхватали.
— Ага, коровка ожила, собралась обратно воедино и утопала, — старик пальцами показал «утопала» и смешно закатил глазки. — Сколько я вашего брата на дуростях переловил… И в мачтах товар прятали, и под водой на бортах, но чтобы с мясом начали хитрить…
