— Держи руки! — рявкнул Вороток, всем весом наваливаясь на руку погорельца. — Начнёт кататься, пузыри лопнут! Выковыривай потом грязь!
Грядка придавил собой вторую руку, прибежавший Щёлк бросил на косматого тряпку — хотя, какой он теперь косматый, почти начисто волосы и борода сгорели — и Рядяша медленно вылил на холстину ведро. А когда дружинные и купцы, перебежавшие на эту сторону бани, многозначительно и с облегчением друг другу закивали, дескать, обошлось, только дурацкой смерти нам тут не хватало, из окна высигнуло нечто настолько неожиданное, что купцов мало родимчик не прибрал, всех скопом и каждого в отдельности.
— Тьфу ты, горшок разбил!
Дар речи штука, безусловно, полезная, говорят, боги в своё время наделили им человека, чтобы отделить от животных, но нет-нет да и заберут всевышние подарок назад. Тупишь, глотаешь, давишь из себя воздух, а в гортани ровно печная заслонка — не идут слова, только мышь-землеройка шурует где-то в межключичной впадине, сразу под шкурой.
— Опять ты⁈ Какой горшок? — Щёлк погрозил пальцем.
Мальчишка испуганно оглянулся, шустро стряхнул с себя дотлевающую рубаху, сделал виноватое лицо, показал на горку мяса в глиняных обломках.
— Ну-ка дуй домой!
— А мясо?
— Без тебя приберут, беспортошный!
Мальчишка пятерней посбивал обгоревшие волосы, кивнул на погорельца, сощурился и серьёзно, как взрослый, спросил, разве что сквозь зубы не сплюнул:
— Живой?
— Живой. Домой, кому сказано!
Пострел только попкой сверкнул, а немые купцы лишь руки бессильно тянули, вослед показывали, «кто это?»
— Безрода сынок. Жарик. Рядяша, носилки сообрази. Перенесём.
Мышь-землеройка замерла, печную заслонку отодвинули, дар речи вернулся.
— Безрода сынок?
Торгованы глядели друг на друга, и сами себя приземляли: вот смотришь ты немо на перекошенное лицо сотоварища, выпученные глаза, разверстый рот, разве что без дурашливых слюней, и свой собственный едальничек прихлопываешь. Понимаешь — сам выглядишь так же глупо. А как тут не раззявить рот, если малец выскакивает из пламени, ровно из тёплого, летнего пруда, отряхивается, да лениво струйку изо рта пускает… ну, положим, не струйку, но уж дымком с пламенем мальчишка точно отрыгнул. Раздай подошёл к обломкам горшка. Ещё пузырится расплавленный жир на донышке, блюдо, конечно, не готово — кто же пьяную свинину в самое пекло суёт, на жару нужно томить, да не опоздать вытащить — но мясо аж чёрной коркой кое-где закрылось. Купец взял кусок поменьше, перебрасывая с руки на руку и дуя, остудил кое-как, прихватил зубами, со значением оглядываясь на сотоварищей.
— Чего косишься, бестолочь?
— А готово, — Раздай с удивлением таращился на мясо в руке, а затем перевёл взгляд на угол готовильни, за которым исчез Жарик.
— Где он?
Верна со Снежком на руках переступила порог Тычковой избы. Жарик в дальнем углу выглядывал из-за старика, но страха в озорных глазах не было. Мать, конечно, строгая и сильная, по жопке хворостиной может настучать так, что целый день потом не сядешь, но красивые люди не могут сделать о-о-очень больно. Чуть-чуть могут, а сильно — нет. А мама красивая, самая красивая на острове. Золотайка, жена дяди Щёлка ещё ничего, но мама — самая. Он, когда вырастет, на ней женится.
— Ох, Вернушка! Ты какая-то встревоженная! Случилось что? — старик старательно изображая неведение, одной рукой сбил шапку на затылок, второй задвинул мальчишку подальше.
— Да здесь он, — усмехнулась Ясна, утирая лоб рукой в муке. — Ты ведь не собираешься спустить с мальца шкурку?
— Если малец опять вылез на рожон, побегать без шкурки ему не помешает.
— Человек погибал, — Жарик выглянул из-за ног старика. — Ты сама говорила…
— А отец тебе говорил не высовываться!
— Но я человеку жизнь спас!
