— Ага, и только около Скалистого море мало-мало глубокое. Стало быть, идёшь ты на ладье воевать Сторожище, хочешь, не хочешь ручкой помашешь заставным. Они тебе: «Вы куда?» А ты в ответ: «Сторожище хотим захватить». Заставные: «А-а-а, ну ладно», и вестовую птичку в небо фу-у-ух!..
— Птичку в небо… донные скалы, — утром Коряга шёл верхом на запад, вспоминал словоохотливого рыбака и криво улыбался. — Расскажи мне то, чего я не знаю.
Угол, значит, угол. Дорога идёт вдоль берега моря, заблудиться невозможно. Разок повстречал моровых. Жизнь больше не будет прежней. Как пахари добрались до моря, оставалось только гадать. Четверо, ещё живые, сидели вокруг прибрежного валуна, в перестреле от полосы пенного прибоя, и сил встать у них не осталось. Над умирающими летали чайки, но даже пернатые твари не польстились на добычу, ровно чуяли угрозу, просто крутились в вышине и орали. Увидев болезных, Коряга остановился. Ждал, покажутся ещё моровые или это всё. Это всё. Можно спокойно объехать, неожиданностей не будет. Но когда млеч обходил валун с умирающими шагах в пятнадцати правее со стороны моря, один из четверых открыл глаза и что-то прошептал. Мог и должен был проехать, ведь ничто сотника млечского князя с землепашцами не связывало, но отчего-то Коряга остановился.
— Что?
Моровой что-то сказал, но когда у тебя в щеках по лишней дырке, рассчитывать на понимание трудно. Слова без звука слетали с бескровных губ, язвы запузырились, видный в дыру заворочался во рту язык.
— Не понимаю. Не слышу.
Моровой едва заметно, с неимоверным усилием показал на море. Также еле заметно кивнул.
— Море?
Кивнул. С трудом приподняв руку, положил себе на колено и погладил, ровно кошку или собаку.
— Море? Море хорошее?
Да, да! Море очень хорошее. Чистое, пахнет свежим ветром и солью.
— Вы пришли к морю, чтобы увидеть его перед смертью?
Моровой едва заметно кивнул и тряской рукой, которая пару раз срывалась и в бессилии падала, всё-таки показал на Корягу.
— Я?
Ты, но не ты, чуть правее.
— Я и в то же время не я? — млеч оглядел себя — что там правее?
— Меч?
Нет.
— Лук? Стрелы?
Да, да! Пахарь слабо показал на Корягу, указательным и средним пальцами изобразил шагающего человека, и на пределе сил выпростал вперёд ладонь, мотнув пару раз головой из стороны в сторону. Не подходи. Издалека.
Коряга закусил ус.
— Ты просишь помочь уйти?
Да. Очень прошу. Просим. Море. Море чистое и солёное. Последний раз…
Первой стрелой млеч пронзил насквозь того из моровых, что сидел по левую руку «болтуна», привалившись головой на его плечо. Говорливый закивал — пару раз еле-еле кивнул. Второй стрелой Коряга убрал того, что сидел справа. Новый знакомец поблагодарил кивком. Чтобы увидеть третьего, пришлось проехать камень и развернуться лицом туда, откуда приехал, но когда «болтун» остался один и ждал спасительно стрелы, млеч вдруг опустил лук.
— Послушай, кто тебе эти трое?
Умирающий с трудом приоткрыл глаза, что-то беззвучно произнес.
— Не понимаю.
Моровой согнул руки в локтях, одно предплечье определил у тела и еле заметно покачал. Корягу тряхнуло, холодок родился где-то между лопаток и скатился по хребту в живот. Аж волосы на руках дыбом встали.
— Дети?
Седой пахарь кивнул, потом склонил голову направо и развёл большой и указательный пальцы, будто пескарика вымерил. Вот такие, крохотные.
— Внуки были? Старшего дети?
Кивнул. С дырой в щеке, в рубахе, насквозь мокрой от дурнотной жижи, истекающей из гниющего тела, с зелёной ядовитой пеной вокруг язв, с красными воспалёнными глазами… при всём этом умирающий землепашец исхитрился улыбнуться, и ни на мгновение млеч не усомнился: это не судорога свела лицо предсмертными корчами, а нежность вылезла наружу из самых глубин человеческого нутра, растолкала жар, гной, тошноту, пробралась на лицо и своими руками сложила губы в улыбку. Так над поверженной твердыней врага на свежих ветрах взметается праведный стяг победителя. Снежная лавина покатились по хребту Коряги, шерсть на груди и спине едва одежду не подняла, сотник молниеносно вздёрнул лук и, не целясь, сделал улыбку пахаря, обращенную к морю, вечной.
Таскать дровьё пришлось аж из близлежащего леска и собирать плавник по берегу, но млеч отчего-то ни разу не матернулся, всё стояла перед глазами язвенная улыбка и разведённые пальцы «вот такие пескарята», а когда на берегу глубоким днём заполыхал погребальный костёр, Коряга молча сидел на песке шагах в двадцати от огня и тупо смотрел на море. Чистое. Свежее. Хорошее.
Коня млеч оставил в деревушке почти на самом «углу». Заплатил за месяц содержания, пообещал строго спросить, если что-то выйдет не так и даже кулачище показал на всякий случай.
— Боярин, вернёшься, не узнаешь своего вороного! На золотом овсе отожрётся так, что гонять придётся!
