Хорош, красавец! Всё лицо синее, лиловыми грозовыми облаками закрыты оба глаза, на голове, чуть выше и чуть ближе к затылку красуется огромная шишка. Обе скулы расцарапаны, опухли и расцвечены сизым, в межключичной впадине багровеет круглый след, рубаха разорвала по вороту до пупа.
— Мне тоже показалось, что узнала, — старуха согласно кивнула.
Коряга смотрел на бабу, смотрел, не отводя глаз, будто взглядом подъедал то, что не далось ночью, наконец, буркнул:
— Ты кто?
— Вот и верь мужикам, — Верна сделала большие глаза и обиженно покачала головой. — А ведь ночью столько всего наобещал!
Дружинные разоржались, Коряга аж поморщился.
— Чем ты меня?
— Первый раз?
Млеч скривился. Вы только поглядите на нее. Она ещё перебирает, о чём рассказывать!
— Первый раз черенком метлы, — Верна подошла ближе, усмехнулась и показала на межключичную ямку. — Впрочем, второй раз туда же, третий — по всей морде. Потом тройку в голову: справа под ухо, слева под ухо, подбородок снизу. Для верности по башке добавила.
Ухмылка у нее… знакомая. Будто где-то уже встречал.
— Врёшь. Руки-то не разбила. Вон костяшки целые.
— Дурак и есть. Мне руки нужны целые, детей тетешкать, да мужа ласкать. А в кулаки я камушки взяла.
— А метла откуда в лесу взялась?
— Дуб тот особенный, на нем черенки растут и летом сами собой в метёлки связываются. Не знал?
Коряга молча буравил бабу жгучим взглядом. Грудь вон платье рвёт, соски наружу лезут, она потому в плат и кутается — у него взгляд острый, намётан — и вроде ушёл морок, а не получается перестать раздевать её глазами.
— А муж где?
— Дурак ты, Коряга! — гоготнул Щёлк. — Для равновесу вторую щёку подставить хочешь?
Млеч непонимающе замотал головой. Что он хочет сказать? Вторую щёку? А что с первой было? А-а-а… Это выходит… получается… выходит… получается… на… Безродову жену полез что ли? Нет, конечно, знал, что он где-то здесь, но что эта баба — его… И самого не видать что-то. И ночью не вышел. А и вышел бы, удалось бы углядеть хоть что-нибудь кроме этой? Ничего ведь не замечал кроме неё, молния рядом ударь — не почесался бы и ухом не повёл бы.
— Воевода, разгоняй свой муравейник, — Ясна показала на парней, те довольно заржали: ха, муравейник! — А сам поди сюда, пошепчемся.
Щёлк определил заставным задачу, распустил, а сам подошёл к ворожее.
— Ты вот что скажи, правая рука, если юродивого за непотребным возьмут, какой с него спрос?
— Палок в рёбра для острастки, да и всё. Не соображает же! Так хоть запомнит!
— Этот такой же, — Ясна кивнула на млеча, бычком глядящего кругом лиловыми глазами. — Вижу, давние вы знакомцы. Что скажешь?
Щёлк смерил Корягу внимательным взглядом.
— В какой-то день показался мне безнадёжным дураком. Крепко от них Безроду в своё время досталось, и уж как водится, отдачи без крови не случилось. Порвал его наш. Покалечил, да в живых всё же оставил. И вот сподобился, дурень. Опять.
— Кто-то ему Вернушкин плат всучил, да накрутил по-ворожачьи так, что до сих пор бедолага не соображает. Гля, зенками подбитыми её раздевает, и плевать ему, что люди здесь, а сам связан. Не уверена, что он вообще знал, на чью жену позарился.
Щёлк хотел было отрезать, мол, незнание от ямы не освобождает, потом вспомнил — юродивый же. Голова пустая.
— Выяснить сможешь?
Старуха пожала плечами.
— Попробую.
— Не попробует, а сделает! — Тычок с важным видом погрозил из своего угла.
— Тычок, а говорят купцы подходят. Досмотреть бы и пошлину взять!
— Это мы мигом, — старик с важным видом встал со скамьи, подтянул порты и, выходя, погрозил ворожее ещё раз. — А Ясна, конечно, сделает всё!
— Так ты, выходит, давний друг Безрода, — Верна усмехнулась, и Корягу словно резануло — с кем поведёшься, от того и наберешься.
— Ухмыляешься жутко. Не щерилась бы.
— А ночью это тебя не остановило, сладкий мой.
Коряга отмолчался.
— Всем по делам пора. Вечером почищу его. Ты будешь мне нужна.
— Пей!
— Отрава?
— Дурак?
Так и глядели друг на друга: Коряга угрюмо, Ясна насмешливо.
— Ладно, давай по-другому. Говорят, страсть как не любишь в дураках оставаться. Врут, поди?
— Чего это врут? Никто не любит.
— А по всему выходит, остаёшься. В дураках.
Пленник таращился на ворожею, и Ясна будто наяву видела его мысль: вот ползёт она змейкой по траве, слева упал с дерева яркий осенний лист, змейка, ровно на добычу, юркнула в сторону и обвилась вокруг желтого пятна. Яркий, броский лист — Верна, змейка — млеч. Коряга глазами Верну ищет, и ломает его, ровно дуронюха: тех аж в калачи крутит, если не нанюхаются своей дряни.
— Хотели бы прирезать, уж давно сделали бы. Труп в море со скалы, и ни слуху, ни духу.
— Ну выпью, а дальше?
— А дальше узнаю, кто тебя накрутил. В общем, сведаю, кто из тебя дурака сделал.
— Развязывай, выпью.
— Пей, потом развязываю.
Коряга оглянулся. Стоит за спиной кто-то из дружинных, усмехается, молодой, в той войне что-то не получается его упомнить, может и не было молодца в Сторожище. Глядит в оба глаза, чуть что — запинает до полусмерти, старуху без подмоги не оставит. Млеч кивнул. Давай своё зелье.
